Не думай о белом медведе

Конечно, они приперлись к нему. Поняли, что если назначат встречу в другом месте, Майк просто-напросто не явится. Минусы друзей детства — эти гады знают тебя наизусть. Он, если честно, надеялся, что у него будет хотя бы пара дней передышки. Что Лукас и Дастин приедут уставшими, а двадцать четвертого их запрягут помогать дома и готовиться к Рождеству, и это все продлится еще и на следующий день. Он ждал их только в понедельник. Зря. Они пришли вечером по приезде. Надо было быть умнее. Надо было поменяться сменами и выйти на работу. Все неправильно. Все как будто поломано. Майк наблюдает за ними словно смотрит на мутный экран, а в кассетнике — заедающая пленка. Движения рваные, голоса приглушенные, одежда незнакомая. Одна из лампочек перегорела. Антураж подвала — развалившиеся декорации детства. И им, уже взрослым, здесь будто бы совсем не место. Потертые настолки Майка стоят на полке, там же — фигурки и старые игрушки, которые мама все никак не может отнести на гаражную распродажу. Кое-где, где раньше было серо, появились цветные пятна — отпечатки Холли. Ее набор бусин и бисера, из которых она плетет украшения с Мэри и Дебби, книги в ярких обложках, карандаши и рисунки. Он отдал ей подвал почти в полное владение. Это казалось справедливым. Майку там делать было практически нечего. Да и те, кого он сюда приводил, уже разъехались. Взгляд Майка почти против воли скользит к полке, на которой стоят их с партией книги. Это единственное место в подвале, где собралась пыль. Он как-то забрел сюда в поисках каких-то инструментов для отца и увидел, как Холли, вся в разноцветной одежде и напевающая незамысловатую мелодию, бережно смахивает с них пыль. И ни с того ни с сего разразился таким отвратительным истеричным ором, что с кухни прибежала мать, а Холли унеслась в рыданиях. Он вопил так, будто она нашла неотправленные письма, не меньше. Ему показалось это таким ужасно неправильным, таким чудовищно несправедливым, что она к ним прикасается. Она же не понимает их ценности, она не знает, что они значат. Как можно вот так легко и просто, напевая себе под нос и абсолютно не задумываясь, махать по этой полке кисточкой? Никто, кроме Майка и, может, кого-то из партии, не имеет права к ней прикасаться. А сам он шугается этих книг похлеще, чем шугался демогорганов. Он даже хотел как-то поменять их с Уиллом книги местами, поставить между ними чью-то еще, но по итогу выбрал просто не спускаться в подвал. А если спускался, то не смотрел в ту сторону. Так что и сейчас отводит взгляд. Они, наверное, поиграют, когда приедет Уилл, если он поможет Майку придумать партию, а Майк не сможет найти отговорок. А он и не сможет, если попросит именно Уилл. Но в подвале есть еще одно место, куда он старается не смотреть — нижний правый ящик, где скопилось уже шесть писем для Уилла. Он настолько не хотел на них смотреть после написания, что даже не стал тащить ни одного в комнату и прятать к тем, что были написаны в то время, когда Уилл и Оди жили в Калифорнии. Последнее письмо, короткое, всего из пары слов, он написал этой ночью. Бежал сюда в такой панике, что дважды едва не навернулся с лестницы, и в итоге нацарапал вчерашнюю дату, хотя время уже перевалило за полночь. Он вывел одну простую просьбу дрожащей рукой, дернул лист чересчур сильно, и тот, выдранный с душераздирающим треском, неровный и косой, полетел в ящик. Майк захлопнул его с грохотом, а потом еще несколько минут, трясущийся, просидел рядом, уткнувшись лицом в колени и обнимая себя за плечи. И, наверное, сидел бы до утра, если бы за ним не пришла Холли, напуганная до чертиков. Это она его и разбудила. Услышала его крик — он, оказывается, звал Уилла по имени. Сон был ужасным. Одним из худших, что он вообще видел. В темноте Уилл повис, припечатанный к стене, и его обхватывали лозы, склизкие и толстые, они сжимали его все теснее, стискивали шею, и Уилл глотал ртом воздух. Он смотрел на Майка, и в глазах его стоял такой ужас, что на секунду Майка парализовало. Затем он рванулся вперед, но лозы тут же оплели его ноги, не давая сделать и шага. — Ты знаешь, что сказать, — прошептал Уилл из последних сил. — Ты знаешь. И Майк знал. Он знал. Эти слова уже однажды спасли Оди. Лозы оплетали туже, туже, так, что покрыли все тело, и Майк видел только его лицо. — Скажи, — просипел Уилл. И Майк сказал. Лозы впились в Уилла сильнее, погребая под собой. Признание не помогло. Лицо Уилла исказилось. — Ты лжешь. — Нет, — выдохнул Майк. — Ты лжешь! Ты лгал ей и сейчас лжешь снова! Она умерла из-за тебя, а теперь умру и я! — Нет! — выкрикнул Майк. — Нет, Уилл, я говорю правду… — Это твоя вина! Ты лжешь! Лжешь! И Майк закрыл уши. Он продолжал повторять имя Уилла, и продолжал повторять те самые слова, и с каждой секундой, с каждым словом лозы стискивали Уилла, оплетали, пока его лицо не исчезло, и остался только крик. — Майк, — зовет Дастин, и Майк отворачивается от ящика так резко, что едва не сворачивает шею. — А ты что думаешь? — Когда Уилл приедет? — спрашивает он. Он видит, как Лукас медленно переводит взгляд на сидящую рядом Макс, а та делает огромные глаза и разводит руками, дескать, «я же говорила». Дастин поворачивается на остальных, а затем снова смотрит на него. — Э-э-э… Двадцать седьмого, вроде. Он сейчас у мамы. Майк задумчиво кивает. — А у кого он остановится? Макс громко цокает. — О, да ладно, Майк, ты бы знал, если бы хоть раз… — она резко замолкает — это Лукас предупреждающе вцепился ей в руку. И хорошо. Пусть помолчит. Майк еще не забыл, что она наговорила в их прошлую встречу, пусть они оба и делают вид, что ничего не было. — Ну, если надо, он может остаться у меня, — говорит Дастин. — Мы думали, что у тебя, но Уилл сказал, что ты вряд ли… — Нет, — перебивает его Майк еще до того, как вообще успевает как следует подумать. — Пусть остается у нас, конечно. Постелим здесь. Или, если Нэнси уедет раньше, может поспать у нее. Ну вот. Смертный приговор подписан. Но если ему снова приснится такой кошмар, а Уилл будет у Дастина, Майк же не выдержит и сорвется прямо ночью, чтобы удостовериться, что все нормально. Он и так утром чуть ему не позвонил. — Супер, — подает голос Лукас. — Тогда передадим, когда созвонимся. — Или можешь сам, — очень навязчиво добавляет Макс. Майк ее игнорирует. — И до какого кто пробудет? — Мы с Дастином до шестого, а Уилл сказал, что посмотрит по обстоятельствам. — Лукас отвечает таким тоном, что у Майка не остается ни малейшего сомнения в том, что обстоятельства — это он сам. Он делает вид, что не понимает этого. На секунду в разговоре возникает самая настоящая брешь — немой укор и невысказанные вопросы так и зависают в воздухе, пока Майк ковыряет этикетку на своей бутылке и строит из себя полнейшего идиота. — Ладно, — спохватывается Дастин, — раз мы это все выяснили, вернемся к насущным, по-настоящему важным вопросам. Майк, так что скажешь насчет Сьюзи? Майк правда пытается вспомнить, о чем им рассказывал Дастин. Тщетно. Они, конечно, все понимают по его лицу. — Она сказала, — излишне довольно начинает Макс, а затем выпячивает губы и принимается хлопать глазами. — Дастик-помпастик, как же ты не можешь понять, моя вера запрещает мне жить с кем-то до брака! Лукас обнимает ее за плечи, тихо посмеиваясь, и Майк тоже не может сдержать улыбки. — Она вообще так не разговаривает, — недовольно бросает Дастин. — И прекрати корчить рожи. — Может и не разговаривает так, — подхватывает Лукас, — но зато как же она поет! Макс заливается смехом и отбивает ему «пять». Дастин направляет на них полный праведного гнева взгляд. — Если вы начнете петь, я уйду, и вы меня никогда больше не увидете. — Да ладно тебе, — Макс пожимает плечами и встает с дивана, направляясь к маленькому холодильнику для напитков в углу подвала. — Вы хотя бы видитесь в университете и можете проводить вместе время. Уже неплохо. — Да толку-то, — продолжает сокрушаться Дастин. — Я на людях не могу даже за руку ее поддержать — она против. И каждый поцелуй она потом отмаливает у Иисуса часов по пять. Майк думает об Уилле. Дастин ведь рано или поздно разберется с тем, что происходит у них со Сьюзи. Может, они поженятся, может, разойдутся, но все решится. А вот Уилл навсегда так и будет вынужден скрывать свои чувства едва ли не ото всех — вдруг не поймут. Пусть у Майка и Оди были далеко не идеальные отношения, но он мог держать ее за руку при людях и целовать хоть даже у всех на глазах. И никто бы косо на них не посмотрел. У Уилла такой возможности никогда не будет. — Ну, — тянет он, чтобы отвлечься от этих мыслей, которые никаким образом его не касаются, — кажется, из нас всех первым женится Дастин. — О-о-о, — разом воодушевляется Лукас, — представляю их свадебную клятву: обещаю решать с тобой уравнения Навье-Стокса и в горе и в радости! Он протягивает Майку руку через стол, и тот тут же ее хватает. — Обещаю, что дифференциальные уравнения наших отношений никогда не останутся неразрешенными! Это мой торжественный обет! Дастин стонет. — Ну почему вы такие придурки! Ни одного нормального совета. — Я не разобрала половину слов, — хвастается Макс и ставит перед каждым из них стеклянную бутылку, — зато принесла пиво. — Лучшая! — заявляет Лукас. — За это я так тебя люблю. Дастин продолжает бухтеть, Макс падает в объятия Лукаса и коротко клюет его в губы, а Майк замирает, словно его окатило холодной водой. Это обычные слова. Самые простые, они для парочек, которые произносят их каждый день, даже почти ничего не значат. Но не для Майка. Никогда для него, и уж тем более после этого ужасного, отвратительного кошмара, после которого он сегодня так и не уснул. Он хватает свою бутылку, срывает крышку прямо об угол стола, и на гладком дереве остается засечка. Ему все равно. Он разом осушает половину. Пиво терпкое, оно скатывается по горлу горькой волной, зато хотя бы отвлекает от мыслей. Разговор продолжается почти без участия Майка, но остальные не виделись так давно, что едва ли обращают внимание на его молчание. Макс время от времени поглядывает на часы, и Майк грешным делом думает, что она подгадывает, когда там можно будет утащить отсюда Лукаса так, чтобы не было уж слишком неприлично. Он ошибается, что вполне справедливо — когда это Макс вообще заботилась о правилах приличия. — Уже почти половина десятого, — в конце концов выдает она и косится на Лукаса. Тот пожимает плечами. — А я говорил тебе. — Но мы договорились! На девять. — О чем вы? — с подозрением спрашивает Майк. — А что он конкретно сказал? — интересуется одновременно с ним Дастин, и, конечно, Майка игнорируют. А, значит, это напрямую касается его самого. Макс в задумчивости поднимает глаза к потолку. — Ну, он сначала долго не соглашался, а потом сказал что-то типа: «Тогда позвоню в нужное время». Дастин фыркает и щелкает пальцами. — Что и следовало доказать! Это же Уилл. Он увертливый. Сказал про нужное время, чтобы ты от него отстала. Ты потом выскажешь ему все, что думаешь, а он скажет: «Так я и позвоню, просто нужное время еще не настало». — Вы хотели, чтобы Уилл позвонил мне, когда вы будете здесь, — понимает Майк со странным разочарованием. — Чтобы я точно с ним поговорил. — Это идея Макс, — тут же сдает ее Лукас. — Мы были против! — Потому что мне это надоело! Он слишком тебя бережет, сколько еще можно… — Прекратите, — отрезает Дастин. — Давайте не будем хотя бы сегодня. — Да ладно, серьезно? Вас здесь нет, вы не видите… — Макс, — вступает Лукас, — все, прекращай, мы же договаривались… — Это ненормально, Лукас! Он же просто… — Хватит! — рявкает Майк так громко, что остальные и правда замолкают. — Макс, я говорил оставить меня в покое. Мы с Уиллом разберемся сами. — О, ну конечно, — едко шипит она, — ты разберешься. Ты же так хорошо со всем разбираешься. Единственное, что удерживает его от дальнейшей перепалки — умоляющий взгляд Лукаса. Ну, и немного Дастин, который в предупреждении сжимает плечо Майка. Ладно. Ладно. Он не будет портить первый же их совместный вечер. — Я разберусь, — цедит он сквозь зубы. — Разберусь, ясно? — Уж разберись, — щурится в ответ она. — Ты знаешь, что я обо всем этом думаю. Что же. Он пытался. — Да уж, ты ясно высказалась. Только не помню, когда я спрашивал твоего мнения. К счастью для всех них, в подвал заглядывает Нэнси. — Эй, — громко шепчет она, — забирайте, пока мама не увидела. Майк вскакивает с дивана и несется по лестнице, чтобы забрать у нее пакет с еще несколькими бутылками пива. Вовремя. А то кто-то бы точно не выжил. — Все нормально? — тихо спрашивает она, видимо, увидев что-то в выражении его лица. — Я слышала крики. Поссорились? — Нет, все нормально, — врет Майк. — Ну смотри, — она бросает короткий взгляд вниз, на ребят. — Если что — стучи по батарее, я спасу тебя каким-нибудь неотложным делом. Майк выдыхает с облегчением. Он вряд ли воспользуется лазейкой — отговорки, вероятно, понадобятся ему позже, когда приедет Уилл, и злоупотреблять срочными поручениями, с которыми никто в этом мире, кроме Майка, справиться не сможет, нельзя. Но знать хотя бы о возможности этого побега приятно. — Спасибо. Все правда в порядке. Она хочет сказать еще что-то, но затем только ободряюще сжимает его плечо и уходит. За то время, что Майк торчит наверху лестницы, Лукас и Дастин успевают угомонить Макс. Может, обещаниями, может, угрозами — Майку все равно, только бы она больше не поднимала тему. Они сидят еще немного, и, кажется, все немного расслабляются и успокаиваются после еще одной бутылки. Наконец, в половину одиннадцатого, Лукас и Макс начинают собираться. — Что-то устал я после дороги, — качает головой Лукас. — Еще и выпил. Мы, наверное, пойдем. — Ага, — поддакивает Дастин, — всем известно, что после долгой разлуки со своей девушкой парни очень устают и совершенно точно не ведут ее в свою спальню. Макс показывает ему средний палец. — Не волнуйся, — утешает его Майк, — зато ты держишь Сьюзи за руку за закрытыми дверями. Лукас и Макс уходят с громким смехом, а Дастин продолжает возмущаться, но так, скорее для проформы. Потому что, едва до них доходит вибрация от хлопка входной двери, он мигом становится серьезным. — Как ты? Майк сползает ниже до дивану. Алкоголь, само собой, развязал ему язык, но точно не настолько, чтобы он разоткровенничался. — Я думал, вы начнете расспросы, только когда приедет Уилл. Дастин пожимает плечами. — Разбирайтесь с ним сами. Он отказался вступать в нашу коалицию. Ты же его знаешь. — Знаю, — эхом откликается Майк. — Мы не собираемся давить, Майк. Но мы не хотим терять еще и тебя. Достаточно потерь. Майк какое-то время молчит. Потом решается. — Я пытаюсь. Просто не выходит. Просто едва он набирается сил сделать вдох, ему снится Оди. Или Уилл. Или Холли, Нэнси, мама, Дастин, Лукас или Макс в какой-то страшной версии вселенной, где он не смог никого спасти. И все начинается заново. Бесконечное чувство вины сжирает его до остатка. Но об этом он умалчивает. — Послушай, — негромко начинает Дастин, — мы все кого-то потеряли. И я знаю, что из нас всех ты, наверное, потерял самого значимого человека, но… — Не надо, — тихо просит Майк. — Пожалуйста. Если он снова услышит хоть слово об этом, его стошнит. От того, что они опять об этом говорят. От того, что все так о нем волнуются. От того, что они думают о нем лучше чем, он есть. Потому что Майк… Майк не такой хороший и правильный. И о том, о чем ему нужно скорбеть, он скорбит гораздо меньше, чем должен. Чем о другом. Иначе этой ночью трясущимися руками он не выводил бы одну-единственную, корявую от дрожи пальцев, отчаянную в своем ужасе просьбу. Он — ничтожество. Убогий трус, бесконечно себя жалеющий. Он не достоин этого. Если бы они знали, они бы не пытались его вытащить, не переживали бы. Они бы оставили его гнить здесь, где ему самое место. Одному со всей этой мерзкой смесью отвратительных, уродливых мыслей. Но, чтобы рассказать об этом, нужно набраться хоть капли смелости. А он трус, и ему страшно. Потому что они отвернутся, и они скажут ему то, что он знает и так. Что Майк недостоин ничего из того, что у него есть, что он подлый и эгоистичный слабак. И будут правы. — Ладно, — тут же сдается Дастин. — Но, знаешь, я просто подумал… В память об Эдди я набил вот это, — он взмахивает правой рукой, где, Майк знает, на предплечье красуются летучие мыши. — И это будто… символ, понимаешь? Того, через что мы прошли, и чем он пожертвовал, и, когда совсем плохо, я смотрю на нее и думаю: нет, я не имею права сдаваться. После того, что сделал он, я не могу. Может, и тебе нужно что-то такое? На секунду в голове Майка против воли возникает картинка: татуировка «011» на его запястье. К горлу тут же подкатывает желчь. Какой бы тварью он был, если бы это сделал? Каким лицемерным лжецом сделали бы его эти чернильные цифры? Этой ночью ему снится Оди. Она берет его за руку, смотрит на одинаковые татуировки, разочарованно качает головой и говорит: «Мне так от тебя противно. Ты самая двуличная мразь из всех, кого я знала, Майк. Лучше бы это ты умер, а не я».