Не думай о белом медведе

Майк гоняет ложкой по тарелке с молоком остатки уже разбухших, противных хлопьев. Он толком не спал ночью — не мог уснуть, — и аппетита у него нет, так что догоняется кофе. Сахар его, к слову, не очень спасает. Майк уже всерьез думает над тем, чтобы ляпнуть в кружку молока прямо из этой самой тарелки. На завтрак его затащила Нэнси. Сам бы Майк прикинулся спящим, чтобы, как минимум, не портить своим кислым видом аппетит остальным, а как максимум — не нарваться на взволнованные взгляды и вопросы о самочувствии. Но после практически бессонной ночи сил притворяться жизнерадостным членом семьи американской мечты попросту нет, так что он старается сидеть тихо и не отсвечивать. К счастью, все слишком увлечены Холли, которая в красках в третий раз описывает каждый рождественский подарок, который она получила. Да, если кто и смог выбраться из всего того кошмара, что они пережили, с наименьшими потерями, то это именно Холли. — Майк, — зовет его мама, улучив секундную паузу, пока Холли набирает воздух для продолжения монолога, — Уилл же приедет сегодня? Не забудь взять постельное. Майк согласно булькает в чашку, а отец вдруг отрывается от газеты. — Младший Байерс? Сынок, я думал, ты перестал общаться с этим парнем. Майк от неожиданности даже перестает разыгрывать из себя предмет мебели. — С чего бы? Уилл — мой лучший друг. Отец медленно качает головой и встряхивает газету. — Друг, друг… Я всегда говорил тебе, что ты не умеешь выбирать правильных людей в окружение, Майкл. Что эти мальчишки, Синклер и Хендерсон, что Байерс. И эта рыжая девчонка туда же… Как ее зовут? Мадлин? — Максин, — поправляет мама, а Майк и Холли одновременно выкрикивают: — Макс! — Тем более, — флегматично резюмирует отец. — Мальчишеское имя у девочки? Для чего? Мать хотела сына? — Не говори так про Макс! — не выдерживает Холли. — Папа, она моя лучшая подруга! — Еще и сестра от тебя понабралась. — Пап, прекращай, — вступается Нэнси. — Ты неправ. — Тэд, как так можно! — подключается мама. — Эти дети росли у тебя на глазах. Ты прекрасно знаешь, какие они хорошие ребята. Майк едва слушает — от вспыхнувшего гнева в ушах шумит кровь. Если отец не прекратит сейчас, то это ничем хорошим не закончится. Потому что сдерживаться Майку очень тяжело. Можно сколько угодно говорить о нем самом, но своих друзей он в обиду не даст. — Разве могут они стать нормальными взрослыми, если росли без отцов? И что там за матери, раз не смогли удержать рядом мужчину? — О, ну, знаешь, — едко говорит мать, — есть такие мужчины, от которых наоборот хочется избавиться, чтобы не тащить за собой балласт. — У Лукаса же есть отец, — вставляет Холли. Отец отмахивается. — У Синклеров другая проблема. Отлично. Просто отлично. Теперь Майк Уилер — сын расиста. — Папа! — задыхается Нэнси, пока Холли непонимающе хлопает глазами. — Достаточно, Тэд, — холодно бросает мама. — Мы все здесь прекрасно поняли твою позицию. Хочешь обсудить — мы с тобой поговорим позже. Но не смей ввязывать в это детей. — Да во что ввязывать? Я же не говорю ничего против того, что эти дети ходят к нам в гости и дружат с Майклом. И когда они были младше тоже не запрещал. Просто надеялся, что он перерастет. Тем более, когда на днях пришли все, кроме младшего Байерса. — Почему ты цепляешься именно к Уиллу? — не выдерживает Майк, и голос его звучит зло и почти обиженно. Почему, почему всегда именно Уиллу достается больше всего? Чуткому и понимающему, спокойному Уиллу, лучшему другу Майка и одному из самых хороших людей, с которыми он вообще знаком. — Ты знаешь, какие вокруг его персоны ходили слухи, — ровно проговаривает отец. Внутри Майка что-то щелкает. Он роняет ложку, и молоко с громким плеском разлетается по скатерти. Он намеревается встать и сказать, наконец, отцу, все что думает. Тот считает, что друзья Майка плохо на него влияют? Что неполная семья, или цвет кожи, или ориентация, о которой отец узнал из нелепых городских слухов, окажись они хоть трижды правдой, непременно делают человека каким-то отбросом? О, так Майк сейчас докажет ему, что даже его сын из полной белой семьи со всеми ее привилегиями и прочим, может оказаться куда хуже и неблагодарнее любого беспризорника из какой-нибудь четы наркоманов. Но тут под столом Нэнси впивается пальцами в его колено. Майк бросает на нее взгляд. Она медленно качает головой, безмолвно отговаривая его от этой затеи. — Что за слухи? — тут же включается Холли. — Никаких слухов, милая, — уверяет мама. — Доедай скорее. — Что он неправильный ребенок, — тут же отвечает отец. — Пап, — с нажимом произносит Нэнси, — с каких пор ты веришь слухам? — Тэд, Бога ради, — устало вторит ей мама, — если ты сейчас не прекратишь, то у твоих детей тоже больше не будет отца. Вспомни, о ком ты говоришь! Ты знаешь каждого из этих детей с начальной школы, а Уилла и вовсе с детского сада. Хоть когда-то они сказали тебе плохое слово? Прекрати мыслить этими ужасными, закостенелыми предрассудками. Взгляни правде в глаза: они все учатся, стараются, они выросли замечательными людьми. Лукас — в лучшем колледже Индианаполиса, Дастин в МТИ — ты знаешь как сложно туда поступить? Уилл в Нью-Йорке в университете искусств, а там конкуренция невероятная. — Искусств, — презрительно фыркает отец. — А твой сын — здесь, — заключает Майк. — И кто же из всех нас провалился, пап? Кто здесь по-настоящему заслуживает порицания? — Майк, все не так! — тут же спохватывается мама. — Майкл! Это тут при чем? Нэнси молча хватает его за руку и уводит в сторону лестницы. Майк не сопротивляется. Позади слышен тихий голос матери и возмущенный тон отца. Нэнси заводит его в свою комнату, усаживает на кровать и начинает ходить из угла в угол. — Подумать только, — зло бормочет она, — у него еще хватает совести после всего, что было… Никогда не понимала, как мама вообще вышла за него замуж… Гнев Майка схлынает так же быстро, как и нашел на него. — Ладно тебе, Нэнс. Он того не стоит. Будто мы плохо его знаем. Я давно привык делить его слова на ноль. Она опускается рядом с ним на кровать и заглядывает в глаза. — Ты же понимаешь, что это все бред, да? Он не прав. И насчет остальных, и тем более насчет Уилла. — Само собой, — морщится Майк, — он его не знает. Его мнение по поводу моих друзей волнует меня в последнюю очередь. Я не перестану дружить с теми, кого знаю большую часть жизни, только из-за того, что отец решил раскрыть рот. Она отводит глаза. — Я… не совсем об этом. Просто Уилл… — Отец даже не знает на самом деле о его ориентации, о чем тут говорить вообще? — Он не имеет права судить человека по тому, кто ему нравится, — все равно продолжает Нэнси и кладет руку ему на плечо. — Любого человека, Майк. Вообще любого. Это не его дело. И вообще никто не имеет такого права, слышишь? Майк моргает, пытаясь понять, к чему она вообще. Догадка, быстрая, как пуля, проносится в его сознании, так что Майк, испуганный, мигом меняет вектор мыслей Нэнси. — Нэнс, я не гомофоб. Мое отношение к Уиллу не изменилось после того, как он нам рассказал. Он все еще мой лучший друг. Она тихо, неловко смеется. — Да… Хорошо. Хорошо, я рада. Просто подумала… знаешь, Уилл сегодня приедет, и не хочется, чтобы осадок от слов отца у кого-то остался. — Не волнуйся. Я просто устрою так, чтобы Уилл находился в обществе отца как можно меньше и не оставался с ним наедине. — Хорошо. — Она ненадолго замолкает. — Майк, я уеду завтра, но вернусь ближе к концу каникул на пару дней, ладно? Постарайся не выжить Уилла. Он волнуется из-за вашей встречи. Надо же, как здорово, что Майк такой не один. — И куда это ты собралась? Она деланно равнодушно жмет плечами. — Да так. Нужно решить одно дело. И, о, Майк знает этот тон. Только об одном человеке Нэнси говорила вот этим вот голосом. Чуть выше, чем обычно, и как-то мягко. — Ты едешь к Байерсам? К Джонатану? Она поджимает губы, пряча улыбку. — Да. Но ничего такого. Пока что, по крайней мере. Майк фыркает. — Давай просто признаем, что Уилеры крупно встряли с этими Байерсами. Называй вещи своими именами. Она смеется. — Да, Майк, так и есть. Такая, видно, наша судьба, нравится это отцу или нет. Минутой позже он возвращается в свою комнату, но едва успевает включить музыку на наконец отремонтированном проигрывателе, чтобы отвлечься от понимания — Уилл будет здесь в лучшем для Майка случае всего через десять часов, а то и меньше, — в двери тихонько стучат. Майк вздыхает. Он знает, кто это. И осторожность, с которой Холли скребется, может означать только одно — ей нужна поддержка и пойти больше не к кому. — Входи! Глаза у нее красные, губы дрожат, но слез не видно. Пока что. — Ну-ка, иди сюда, — мягко зовет Майк. — Что такое? Холли шмыгает носом и делает неуверенный шаг в комнату. — Они опять поссорились. — Эй, мы же договаривались, что, как только они начинают, ты приходишь ко мне. Помнишь? Холли быстро-быстро кивает, а потом практически падает в его руки. Майк тут же прижимает ее к себе и принимается гладить по волосам. Нэнси делала так с детства, и Майк знает по себе — нет лучшего жеста утешения, чем этот. Разве что объятия мамы. — Я хотела! — бубнит Холли куда-то в воротник его свитера. — И я ушла. Но услышала, что они разговаривают о тебе, и подслушала. Майк сдерживает инстинктивный порыв замереть одним лишь усилием воли. Он не должен ее спугнуть. Если Майк хоть как-то покажет свой дискомфорт или надавит, то Холли закроется и ничего не расскажет. Так что он молчит и продолжает гладить ее по волосам. — Они… — она всхлипывает. — Папа говорил, что то, что Уилл учится в университете искусств, только подтверждает слухи. Что настоящий мужчина туда бы не пошел. И мама спросила, знает ли он вообще, что ты мечтаешь попасть на писательский. А он ответил, что ты не пойдешь туда. Что твои кампании — это детские игры, которые давно пора бросить. Что в университет искусств идут только девки и… — она понижает голос, — и педики. Майк каменеет на мгновение, а потом утыкается носом в волосы Холли. Они пахнут сладким-сладким цветочным шампунем. — Тише, тише, — шепчет он. — Холли, взрослые не всегда правы. И не всегда к их словам нужно прислушиваться. Она отчаянно кивает и вжимается в него сильнее. — И мама… Майк, мама сказала, что он неправильно оценивает людей. Что его предрассудки — это глупо. Главное оставаться человеком, а кого этот человек любит или какой у него цвет кожи — совсем неважно. И спросила, если бы кто-то из его детей… оказался таким, неужели он бы отказался от своего же ребенка. Майк сглатывает. — И что сказал отец? Холли отвечает так тихо, что Майк едва может расслышать. — Что ему не нужны такие дети. Ну, ничего удивительного. Все, что не вписывается в те законы консервативного общества, по которым живет их отец, является для него худшим злом и не имеет права на существование. Но почему это так задело Холли все еще неясно, пусть даже она всегда острее него реагировала на ссоры родителей. Холли решительно отрывается от его груди, и, глядя прямо в глаза, уверенно заявляет: — Майк, я никому не расскажу. Обещаю. Он непонимающе хмурится. — О чем ты? — О том твоем сне. Майку требуется примерно секунда на осознание. И еще секунда, чтобы уговорить себя не умереть от приступа паники прямо сейчас, на глазах у сестры. Он думал, Холли слышала только имя Уилла и ничего больше. Неужели… — Это просто сон, — тут же говорит он, старательно контролируя свой тон. — Он вообще ничего не значит. Людям снится… разное. И очень часто снится ерунда. Холли склоняет голову к плечу. — А почему ты тогда ведешь себя с Уиллом как мистер Дарси? И… ауч. Удар ниже пояса. — Ничего подобного. Видишь, Уилл же приедет сегодня к нам в гости. Все в порядке, Холли. И тот сон ничего не значил. Просто ночной кошмар. — Ладно, — соглашается она. — Но я все равно никому не расскажу. Он натягивает на лицо улыбку. — Хорошо. Договорились. Пару следующих часов до прихода друзей Майк, врубив музыку, упрямо проводит за чтением, хотя смысл, погребенный под тоннами иронии и церковных терминов, наводняющих книгу, все намеревается ускользнуть. Дастин заваливается в комнату где-то на середине очередного трека Bronski Beat. — Майк, ну что за тоска! Включи уже что-то повеселее. Майк вкладывает закладку. — Ну выбери кассету сам, заберем проигрыватель с собой. Они спускаются в подвал, и Майк старательно не смотрит на ящик, где лежат письма. Он знает, что Уилл ни за что не станет шариться по полкам, но все равно нашел ключ и закрыл ящик на замок. Сначала думал отнести письма в комнату, но понял, что даже смотреть на них не может. Так что обезопасил себя так. Вскоре приходят Лукас и Макс. Последняя выглядит куда более расслабленно и спокойно, чем пару дней назад. Майк уверен, что не видел ее настолько умиротворенной ни разу за те несколько месяцев, что Лукаса не было в городе. Об этом он, не выдержав, в язвительной манере и сообщает. — О, Уилер, я, видишь ли, скучала по Лукасу, — тут же ведется на провокацию Макс. — А, представляешь, когда хоть какая-то часть жизни даже ненадолго приходит в порядок, правда становится легче жить. — Это дает мне надежду, что Майка тоже станет легче терпеть, когда приедет Уилл, — шутливо тянет Дастин. Майк против воли морщится. Ну вот, напомнили, что Уилл вот-вот появится на пороге. Еще немного — и никакие белые медведи Майку не помогут. — А он здесь при чем? — Ну давай, — подхватывает Лукас, — скажи, что не скучал по Уиллу больше, чем по нам с Дастином вместе взятым. — Начинается… — недовольно бормочет Майк. — Да ладно, — Дастин пожимает плечами, — вы ведь всегда были ближе всех остальных. В этом нет ничего такого. Просто смешно, когда ты так упорно доказываешь всем, что у тебя три лучших друга, хотя фаворит очевиден. Еще час, может, парочка, и Уилл будет здесь. То, что чувствует Майк — странная смесь радостного предвкушения и едва ли не священного ужаса. Больше всего пугает не сама встреча с ним, а то, что будет, когда они останутся наедине. Уилл же точно сложит разговор так, чтобы Майк вывернул ему наизнанку душу. Он уверен. Это же Уилл. Майк просто не сможет сопротивляться. Хоть бы не спросил об университете. Хоть бы обошел тему с Оди… Не думать о белом медведе. Большом таком, лохматом. Ходит себе по льдине… Макс предлагает сыграть в «Монополию». Никто, кроме нее, не хочет, но Макс раздражающе упряма, когда дело доходит до того, чтобы отстаивать свои желания наперекор другим. Так что они играют в «Монополию». Вообще-то Майк хорош в настолках. Не зря же он составлял им партии одну за другой — у него все прекрасно, когда дело доходит до стратегий. Ну, не считая реальной жизни, конечно. Однако и противники у него не промах. В ходе жесткой борьбы ноздря в ноздрю вперед вырывается Макс, что удивительно, учитывая, что она несколько раз попадала на ячейку тюрьмы. Майк уверен, что Лукас ей поддается. Он не знает как, но иначе и быть не может. Из проигрывателя рвется гитарными рифами музыка, и от стен эхом отражаются их возгласы и споры, шутки и смех. Все так хорошо, так приятно, что Майк забывается. Внезапно мир за пределами стола и картонной площадки настольной игры попросту исчезает. Больше нет ни-че-го. Ни книг с их именами на полке, ни нанизанных на нитку ярких бусин на корявом гвозде рядом со стеллажом, ни коробки со старыми вещами на распродажу. Нет родительских ссор, нет съедающих мыслей, нет ночных кошмаров. Есть они. Юные, глупые, делящие разноцветные бумажки, представляя, что это деньги. Это мгновение растягивается, растягивается, словно бесконечная пленка, выскочившая из кассеты, и даже вдруг кажется, что оно не закончится никогда, и… За спиной предупреждающе хрипит дверь подвала. Майк замирает, и мир, поставленный на паузу, замирает тоже, за эту долю секунды вдруг обретая четкие, резкие очертания. Разноцветные книги Холли. Острые крылья летучих мышей на предплечье Дастина. Мысли. Дастин вскакивает первым. — Бог мой, Байерс! Наконец-то! Следом тут же встают Лукас и Макс, но Майк, одеревеневший, продолжает сидеть, совершенно не в силах пошевелиться. Ровно до того момента, пока до него не доносится смех Уилла. — Вау, да меня встречают как кинозвезду. И тогда он оборачивается. Он не знает, что ожидает увидеть. Что перед ним предстанет незнакомец, или что это будет одновременно знакомый Уилл и одновременно совсем другой. Как бы то ни было, перед ним просто Уилл. Тот, которого Майк знал с первого дня в детском саду, тот с кем расстался летом. На нем знакомая одежда, и знакомая прическа, и знакомая улыбка тоже. Это Уилл. Просто Уилл. Он сейчас на него не смотрит, но Майк прекрасно понимает, что это последние секунды передышки, пока Уилл обнимает остальных. Еще немного, и его взгляд неизбежно найдет Майка. Он встает. Уилл высвобождается из объятий Макс. Глаза встречаются, и Майк вдруг ясно видит на лице Уилла странную, почти непривычную уязвимость. До него вдруг доходит, что страшно не ему одному, и не он тут единственный, кто не знает, что сказать. Губы Уилла приоткрываются в поисках нужных слов, но до Майка не доносится ни звука. Остальные чуть сдвигаются в стороны и почти теряются на периферии. Между ними — едва ли фута три, но Уилл не раскрывает для него объятий. Майку требуется мгновение, чтобы понять — он и не станет. Не после Калифорнии, когда сам Майк не знал, куда деть руки и мысли. Это так легко — протянуть ладонь, для рукопожатия, стиснуть пальцы. Но вдруг, почти против воли, он делает шаг вперед, и его руки обвиваются вокруг пояса Уилла. — Привет, — выдыхает Майк ему в волосы. И тогда Уилл обнимает его в ответ. — Привет, — доносится до Майка полный облегчения шепот. Он не знает, сколько они так стоят. Может, пару секунд, а может, больше, но это — Уилл. И его теплые ладони, его запах, его мягкие волосы. Это тот же Уилл, будто бы никуда и не уезжал, и Майку вдруг становится невыносимо легко от этого понимания. Как же он по нему скучал. Время исчезает снова, растворяется где-то между выдохами, тает в крошечном расстоянии между их телами, и Майк приходит в себя, только когда Лукас шутливо резюмирует: — Как мы и говорили — он тосковал только по одному из нас. Майк тут же отлепляется от Уилла, делает шаг назад и прочищает горло, почему-то прячет за спину руки и отводит глаза. Взгляд падает на стол, прямо на оставленный пару дней назад скол на углу. Когда он срывал крышку с бутылки, пытаясь отвлечься от мыслей, потому что Лукас сказал… Майк отворачивается. Уилл вдруг кажется безопаснее этой засечки на гладкой поверхности дерева. — Как добрался? — спрашивает он. Уилл не может удержать улыбку. — О, нормально. Знаешь, выматывает, конечно, столько трястись в автобусе, но я так по вам всем скучал, что даже не особо чувствую усталости. Майк усмехается в ответ. — А я говорил тебе получать права. Уилл скрещивает руки, закатывает глаза, продолжая улыбаться, и, да, именно по этому нежному выражению Майк и скучал так сильно. — Да-да, конечно, получить права и купить ржавое пердящее корыто, в которое нужно вложить какую-то баснословную сумму денег, и оно все равно заглохнет ровно на середине I-76 в максимальном отдалении от заправок и любых намеков на цивилизацию. Да, Майк, я помню. — Я тебя понял, — скорбно кивает Майк, — никакого духа авантюризма в тебе нет. — Виновен, — Уилл в капитуляции поднимает руки, — самая большая авантюра, на которую я способен — не спать всю ночь, чтобы успеть дорисовать проект, который нужно сдать на первой паре. — Это все очень хорошо, — подает голос Макс, — но если вы думаете, что из-за приезда Уилла я забуду про «Монополию», то ошибаетесь. Сначала дайте мне вас всех нагнуть, а потом уже будете болтать. Как-то так выходит, что на кресло, которое занимал Майк, садится Дастин, а он сам оказывается на диване рядом с Уиллом. Тепло его тела чувствуется даже через расстояние, а запах кондиционера Джойс забивается в ноздри. Такой знакомый, такой привычный. Им пахло от Уилла с самого детства. Разговор между ними всеми завязывается сам собой, и игра отходит на второй план. Уилл что-то говорит, отвечает на вопросы остальных, задает сам. Майк молчит, впитывая каждое слово, достраивает из деталей новую жизнь Уилла — то, что не успел узнать от остальных. Нью-Йорк? Да, очень, очень непривычно после Хоукинса и Леноры. Странно идти и понимать, что тебя здесь никто не знает, это так, так освобождает. Учеба? Ну-у, сложно было, конечно, сначала, но сейчас втянулся и очень нравится. Появились ли друзья? Да как-то, если честно, не было времени с кем-то сближаться, к тому же, у него же есть Джонатан, все нормально. Что, парень? Нет! Вы правда думаете, что если в Нью-Йорке проще к этому относятся, то все так легко? Да и нет такого желания, сейчас на первом месте учеба. И, нет, он не ходил в клубы. Ни в обычные, ни в те самые, ребят, правда! Нет, если бы он делал поддельные документы, все равно бы не пошел! Вы не представляете, какая нагрузка… Да, Дастин, очень рады, что у тебя при всей нагрузке хватает времени, но ведь это не всем интересно… Они болтают долго, совершенно не обращая внимания на время и решают расходиться, только когда Уилл, утомленный долгой дорогой и эмоциями, уже совсем не может сдерживать зевки. Лукас с Макс и Дастин уходят, обещая встретиться с ними завтра, а Майк закрывает за ними входную дверь и замирает на мгновение, делая вдох. За спиной стоит Уилл, и Майк не уверен, готов ли остаться с ним наедине. Но выбора, откровенно говоря, нет. Да и это же Уилл, верно? Он оборачивается в тот момент, когда Уилл прячет зевок в рукаве. — Постелю тебе в подвале. Завтра Нэнси уедет, сможешь поспать у нее. Уилл кивает и направляется за ним следом. — Да… Да, спасибо. Джонатан сказал мне, что она приедет к нам. Мама рада, знаешь. Она всегда ее любила. — Да, — Майк неловко улыбается. — Я тоже рад. Знаешь, будто что-то… что-то может стать как раньше. — Ага. Как раньше. В молчании они натягивают на диван простынь, и Уилл осторожно присаживается на край, пока Майк борется с наволочкой. — Нужна футболка или… что-то такое? — подает он голос. — Зубная щетка, бритвенный станок? — Нет, все с собой. Но, если задержусь, может, попрошу что-то. Не брал с собой много вещей. — Конечно, без проблем. — Майк продолжает взбивать подушку, чтобы не было надобности поднимать глаза. — А ты… ты потом планируешь снова заехать к маме? Боковым зрением он видит, как Уилл жмет плечами. — Не уверен. Могу задержаться, могу уехать. Посмотрим. Майк решается поднять глаза. — Не надо, — тихо говорит он еще до того, как успевает подумать. — Останься подольше. Уилл поджимает губы — его собственная версия неуверенной улыбки, но глаза она щурит как настоящая. — Ладно. — Ладно, — эхом отвечает Майк, чувствуя, что улыбается и сам. Он откладывает подушку и, не зная куда деть руки, хлопает ими по бедрам. — Ну… спокойной ночи. Тут тепло, но, если вдруг замерзнешь, вот, здесь еще одело. И обогреватель можно включить помощнее. Или, если что, можешь прийти ко мне. В смысле… Я имею в виду… Уилл смеется. — Да, Майк, я понял. Хорошо. Спасибо. — Да. Да, конечно, — он встает. — Я… пойду. Спокойной ночи. — Ты уже говорил, — весело фыркает Уилл. — Но да. Спокойной ночи. Майк поспешно поднимается по лестнице, наскоро вытирая о свитер непонятно отчего вспотевшие ладони. Он уже берется за ручку, когда оклик ударяет в спину. — Майк! Он оборачивается. — Да? Уилл вдруг тушуется. — Нет. Нет, ничего. Забудь. Майк закусывает губу. Поворачивается к двери. Нажимает на ручку. Нужно идти. Но… Он снова оглядывается. — Уилл? Уилл поднимает голову. — Да? — Я… я рад, что ты приехал. Я… скучал. Уилл улыбается. На этот раз по-настоящему. — Я тоже. Майк… — он замолкает. Открывает рот. Закрывает снова. Потом решается: — Мы же… поговорим? Обо всем. Майк кивает, закусив щеку. Хотелось бы, конечно, закрыть глаза на слона в комнате, но он и так знал, что не получится. — Поговорим. — Хорошо. Спокойной ночи, Майк. — Ты это уже говорил, — поддразнивает он и продолжает тише: — Спокойной ночи. В комнате он долго не может уснуть, то ли боясь того, что Уилл замерзнет и, следуя его просьбе, придет, то ли надеясь на это. Думает о том, что им нужно будет поговорить. Что Майку нужно придумать оправдание о том, почему он не снимал трубку. Такое, которое не будет оправданием, но будет объяснением. Думает о том, что Уилл наверняка скажет что-то об Оди. Думает об отце и его словах. О том, что сказала Нэнси — никто не вправе судить. Думает о решительном шепоте Холли: «Я никому не расскажу. Обещаю». А потом очень, очень старается не думать о белом медведе. В конце концов он засыпает, и этой ночью ему ничего не снится.