Не думай о белом медведе

— И ты позвонишь. Если возьмет кто-то из его семьи, попросишь Майка, скажешь, что очень срочно. А при нас он точно не станет отпираться. — Нет, слушай… — начинает Уилл, но Макс его перебивает. — Байерс! Мне хватает одного упрямого осла, давай хоть ты не будешь. Что ты еще предлагаешь? Он вздыхает и трет переносицу. Кто еще из них двоих упрямый — хороший вопрос. Из комнаты выныривает Джонатан и бросает на него любопытный взгляд. — Майк? — одними губами спрашивает он. Уилл мотает головой. Майк ни разу не брал трубку за эти три с лишним месяца. С чего бы ему начинать? Джонатан разочарованно поджимает губы. Ему это тоже не нравится. Только если Уилл переживает о Майке, то Джонатан — о самом Уилле. Глупости. Уилл не первый раз в такой ситуации. Уже не так больно. — Я знаю его тринадцать лет, — устало напоминает Уилл. — Если будешь давить, лучше не станет. Это же Майк! Он все сделает тебе вопреки. — Макс? — снова шепчет Джонатан, и Уилл кивает, закатывая глаза. Брат сочувственно кривится и хлопает его по плечу, проходя к кухне по узкому коридору их захламленной квартирки. — Боже, Уилл! Тебе самому не надоело? Сколько можно давать ему поблажки и за ним бегать? Он откидывается на стенку и изучает узор на носках, пока Макс продолжает распаляться. Наконец у нее заканчивается воздух, и она замолкает. — Макс, — осторожно произносит он, стараясь, чтобы его голос звучал убедительно. По крайней мере, убедительнее, чем он сам думает о состоятельности своей теории. Когда дело доходит до Майка сегодняшнего, Уилл на самом деле не уверен ни в чем. — Он не только меня отталкивает, понимаешь? И не только остальных из партии. Вообще всех. Ты сама сказала насчет Холли. Еще я знаю о Нэнси. А он больше-то ни с кем близко и не общается. Это просто… время такое, понимаешь? Вспомни себя. Я же знаю, ты тоже ни с кем не разговаривала. Он не произносит имя Билли, но знает, что она прекрасно понимает, что он имеет в виду. Она предсказуемо огрызается. — Не сравнивай! Прошло два года, и… — Макс, — снова мягко прерывает он. — У него не было такого времени наедине. Ты отдалилась почти сразу. Он был с нами. А сейчас вот решил побыть один. И тебе тогда дали время, дай и ему еще немного. — У него было время. — Нет, — твердо отрезает Уилл. — У тебя его было больше. Как бы ты отреагировала тогда, если бы Лукас не дал тебе пространства, а начал бы давить и пытался тебя вытащить? Сразу бы повеселела и побежала с ним гулять? — В том и суть, что я знаю, что с ним, — шипит Макс. — И я знаю, как затягивает это состояние. Если бы не началось… все, я не знаю, смогла бы я вообще выбраться или нет. Нельзя дать ему окончательно утонуть. — Я понимаю, — заверяет Уилл и согласно кивает Джонатану, демонстрирующему ему из проема кухонной двери чашку. Джонатан исчезает. Уилл слышит щелчок зажигалки и следом — шипение газовой плиты. — И, видишь, мы знаем, что с ним. Значит знаем, что делать. Мы вернемся и нормально с ним поговорим. Я с ним поговорю. Макс снова разражается тирадой. Уилл считает трещинки на потолке. Свистит чайник. — Я наорала на него как-то, знаешь, — продолжает она. Уилл качает головой. — Не смей осуждать меня, Байерс, у тебя бы тоже от его унылого вида уже поехала бы крыша! А он мне: «Ты не понимаешь, я даже не смог с ней попрощаться». Пальцы против воли цепляются за столешницу. Уилл невидящим взглядом впивается в телефонный диск набора номера. — Уилл, как же я разозлилась! Правда разозлилась. Просто до ужаса. Будто кто-то из нас успел с кем-то попрощаться. Будто хоть кто-то успел попрощаться с ней. Он сглатывает. Взгляд упирается в потертую единицу. Уилл отворачивается, хватается за шнур телефона, будто он может удержать его в реальности. Холодные пальцы на его щеках, полные непролитых слез глаза. «Присмотри за ним, ладно? Я больше никому бы не доверила, а он так тем более никому больше и не доверится. Даже мне. Особенно мне». — Хорошо. Ладно, — выпаливает он. Еще немного, и он просто не выдержит. — Да. Я позвоню в нужное время. — Отлично, — довольно резюмирует она. — Послезавтра в девять, Уилл. — Мне пора, мы выезжаем через час, а у меня еще не все собрано. — Хорошо. Увидимся двадцать седьмого, да? Пальцы барабанят по столу в нервном ритме. Ему не терпится сбросить трубку, пусть он и очень, очень скучает по Макс. — Да, думаю, да. Приеду, скорее всего, вечером. Будет хорошо, если вы все там будете. Я не знаю… Он не решается договорить: «Захочет ли он вообще со мной разговаривать». — Без проблем, хотя, — Макс фыркает, — уверена, в жизни он будет нормально с тобой общаться. Знаю, что Дастин предложил тебе остановиться у него, но Майк не откажет, если ты попросишь. Он, наверное, потому и не берет трубку, потому что знает, что не сможет тебе отказать. — Угу, — бурчит Уилл. Снова спорить с ней он не хочет. — До встречи, Макс. — Хорошей дороги! Попроси Джонатана сфоткать побережье, я жуть как скучаю по морю. — Договорились. Он с облегчением вешает трубку и дает напряженному телу лишнюю секунду прийти в себя. Нельзя показывать Джонатану, что что-то не так. Он все поймет. К счастью, Уилл давно стал мастером спорта по притворству. Так что встряхивает плечами и идет на кухню. Джонатан ставит на стол тарелку с сэндвичами. Аппетита у Уилла нет. — Поешь хорошо, — словно прочитав его мысли, говорит брат. — Нам ехать в лучшем случае часов шесть. — Если не заглохнем по пути, — вяло отшучивается Уилл. — Поэтому я и сказал — в лучшем. Они молчат какое-то время, а потом Джонатан якобы невзначай интересуется: — О чем болтали? Ох, ну как будто бы он не знает. Как будто бы это не обсуждалось с Нэнси, когда Джонатан думал, что Уилл не слышит. Нэнси волнуется о Майке. О том, что он закрылся. Джонатан волнуется из-за Нэнси и из-за Уилла, который волнуется из-за Майка. Майк, наверное, тоже о чем-то волнуется. Как минимум для справедливости и равновесия волнения в мире он должен. Уилл бы сам в жизни Джонатану не сказал. Ему и без этого лишнего повода хватает обеспокоенных взглядов и вопросов о самочувствии. А Уиллу просто хочется, чтобы ему хоть раз поверили — все нормально. Он справляется. Хватит думать, что он ребенок. — О разном, — врет он. — Ребята приедут в Хоукинс послезавтра. Думаю, когда ехать мне. — Так ты точно решил ехать? Уилл с трудом подавляет вздох. — Ну конечно. Там мои друзья. Я по ним соскучился. И они по мне. — Мама тоже соскучилась, — предпринимает Джонатан последнюю отчаянную попытку. Хотя это бесполезно. К маме они и так ездят хотя бы раз в месяц на выходных. — Поэтому я и еду сначала к ней, — напоминает Уилл и берет в руки сэндвич. Ради всего святого, что Джонатан туда вообще положил? Почему оно… зеленое? — Хватит. Ты меня не переубедишь. — Я просто волнуюсь, — признается он. Будто Уилл и без того не знал. — Ты уверен, что все будет нормально? Где ты будешь ночевать? — Либо у Майка, либо у Дастина. Джонатан, я не останусь на улице. — Насчет Майка… Уилл наставляет на него сэндвич. — Не надо. Я понимаю, что ты скажешь. Но я его знаю. Ему всегда трудно дается общение на расстоянии, сам помнишь. Я поговорю с ним. Он просто замкнулся, потому что остался один, а все остальные уехали. Так уже было. Просто… такой период. Ему сейчас сложно. Половина из этого — в лучшем случае додумки, а в худшем — вранье, но если говорить достаточно уверенно, никто не уличит во лжи. Джонатан морщится и откладывает свой сэндвич. Хватает последний шоколадный батончик, разворачивает и делит пополам. Половинки получаются не совсем ровными, и ту, что больше, Джонатан кладет рядом с чашкой Уилла. Уилл не может сдержать улыбки — что-то не меняется. — Сложно ему, — недовольно бормочет Джонатан. — А кому легко? Может, тебе? Тебе легко, Уилл? Или, может, Макс легко? Или Холли? Нэнси? Кому легко? Уилл опирается на спинку стула и со вздохом откидывает голову. Откусывает сэндвич, чтобы занять рот и не отвечать подольше. Ладно, не так плохо, как он думал. Вполне даже… съедобно. — Очевидно, мне легче, чем ему, раз я хочу поехать и встряхнуть его. Очевидно, Макс легче, если она пытается сделать то же самое. Никому не легко, но кому-то просто… легче. В этом разница. И ты сам знаешь, что со мной он скорее поговорит нормально, чем с кем-то другим. Я — его лучший друг. Слушай… я не собираюсь рыдать над его телом и просить снять трубку, когда я звоню. Но я хочу… хочу показать ему, что все хорошо. Что мы рядом, понимаешь? И если он хочет что-то кому-то рассказать, то он может сказать мне. Мы же не знаем, что у него в голове. И если он не скажет мне — то да, не скажет и никому. Но я не могу просто… смириться, что он хочет оборвать общение. Я знаю, что это не так. Есть что-то еще. Я знаю — вот и все. Молчание между ними слишком громкое, и Уилл мысленно готовится снова отбиваться. И не зря. — Я просто не хочу, чтобы он сделал тебе больно. «Снова» повисает в воздухе невысказанным, но Уиллу и не нужно его слышать. Спасибо и на том, что не сказал «разбил сердце». — Не сделает. Не нагоняй излишне. Это всего лишь Майк. Джонатан выглядит неубежденным, но Уилл не собирается развивать тему. Вряд ли Майк не пустит его на порог, верно ведь? К тому же Уилл потом поговорит с Лукасом или Дастином, спросит, как там Майк, и все станет проще. — Доедай, — торопит Уилл, закончив впихивать в себя завтрак. — Сам сказал — ехать в лучшем случае шесть часов. В своей комнате Уилл ненадолго зависает перед тумбочкой. Стоит ли?.. Не будет ли это слишком? С другой стороны, он может просто не отдавать, если все будет… плохо. Он кладет коробочку в рюкзак. В пути они включают The Cure и горланят так, что почти хрипнут. Через пару часов дороги шоссе накрывают ранние зимние сумерки, и Уилл глядит на синий горизонт, исцарапанный темными ветвями голых деревьев. Что делать, если Майк правда откажется с ними говорить? А что делать, если он не захочет разговаривать конкретно с Уиллом? Вряд ли это возможно, верно? Они лучшие друзья, они пережили вместе кучу всего. И если Майк правда хочет забыть их всех и начать жизнь с чистого листа — пусть осмелится сказать это в глаза. Уилл знает, что у Лукаса и Дастина все хорошо. Они справляются. Лукас снова ударился в спорт, Дастин нашел кучу друзей. Уилл же так толком ни с кем не подружился. Он даже не может сказать, пытался ли он вообще или нет. Просто будто… не клеилось что-то. Ему нужно было вечно контролировать слова, и он не знал, как себя вести. Не слишком ли он… деревенский для Нью-Йорка? Не ведет ли он себя с парнями как-то подозрительно, привыкший к тесной дружбе их компании? Не впадет ли в панику от какой-нибудь картины Стоунхема или Бексиньского, снова закрепив за собой прозвище в лучшем случае «странного парня»? Он начал общаться только с одной девчонкой, но та была яркой и сложнее было бы не стать ее другом, чем стать. Они сидели вдвоем на общих парах, и Мия даже настояла на том, чтобы они составили вместе расписание на следующий семестр и выбрали больше совместных предметов, но Уилл пока относился к ней настороженно и кем-то, кроме знакомой, назвать не мог. И он скучал по Майку. Даже по той бледной копии, которой он стал. Уилл любил, когда они с Майком были не наедине, а с кем-то. И ненавидел себя за это. Потому что, когда они были с кем-то еще, Майк притворялся. Он больше улыбался, он больше говорил, он меньше смотрел в никуда. Он так старательно изображал себя самого, что Уилл порой почти верил. Очень, очень хотел верить. А потом они оставались вдвоем. Майк переставал притворяться и становился собой. И они все больше сидели в тишине, и Майк все меньше смотрел в глаза, и Уилл знал, знал, что должен быть благодарен за эту уязвимость, которую больше никому во всем свете Майк не разрешал углядеть так легко. Но Уилл не знал, что с ней делать. Он брал обещания, давал их в ответ: «Пообещай, что это только год перерыва, Майк». «Я обещаю, что буду звонить, и ты не останешься один». «Пообещай, что не засядешь дома». «Обещаю, что не буду общаться только с Джонатоном». Они, справедливости ради, не нарушили ни одного, и сейчас Уилл понимает, что, наверное, специально оставлял для них лазейки. Майк не обещал отвечать на звонки и выходил из дома, чтобы дойти до работы, а Уилл не прекращал попытки дозвониться и вынужденно общался с одногруппниками. Все честно. От спокойной музыки и мерного покачивания машины Уилла клонит в сон, но он отчаянно сопротивляется. Боится, что проснется от кошмара и испугает Джонатана. Тем не менее, сознание дрейфует где-то между, и Уилл вспоминает Оди. Сколько ночей он прорыдал по ней и плачет до сих пор. Сколько раз он просыпался от снов, где гнался за ней, а она продолжала ускользать. Сколько раз она заново брала с него обещание присмотреть и не говорить ничего, пока Майк не спросит сам. Сколько раз девочка, которую Уилл когда-то хотел ненавидеть изо всех своих сил, снова называла его братом и просила никого не винить. Она пробыла с ними ровно четыре года. Майк потерял ее в ту же ночь, что и нашел. Прошло чуть больше двух лет, чуть больше половины из того, что она с ними была. Но раны не затягивались, и время не лечило. Если бы он мог поговорить с ней еще раз, он бы извинился. За то, что, кажется, не может сдержать обещания. За то, что когда-то давно, до Калифорнии, до того, как она стала ему сестрой, он так истово пытался ее ненавидеть просто из-за того, что Майк ее любил. Для него так и останется тайной, поняла ли она, что любит его не одна. Догадалась ли, о ком он тогда говорил? Если да, то почему позвала именно его, почему сказала, что любит Уилла? Если нет, то что значила та всепонимающая грустная улыбка и брошенное: «Мы с тобой как будто близнецы, да? Мы одинаковые абсолютно во всем». Он бы списал то прощание посреди нигде на панику, на сон, на мозг, который старается хоть как-то заделать оставленную в сердце дыру, если бы в письменном столе до сих пор не лежала записка, которую он клятвенно пообещал не читать до тех пор, пока Майк не спросит, успел ли Уилл с ней попрощаться. Больше, чем по Майку, он скучает только по ней. Мама встречает их объятиями такими крепкими, что Уиллу дважды приходится напомнить, что ему хотя бы изредка нужно дышать. Они едят пережаренное мясо, и Уилл серьезно размышляет над тем, как вообще так вышло, что готовкой в семье Байерс не умеет заниматься абсолютно никто. То, что частью их семьи теперь является Хоппер, ситуацию только усугубляет. Уилл ненавязчиво предлагает свою кандидатуру на приготовление ужина завтра. Джонатан шутит, что для остальных сковорода и правда больше сгодится как оружие, а не как кухонная утварь, а затем хвастается, как же хорошо Уилл научился готовить за время самостоятельной жизни. — Я просто внимательный, — отнекивается Уилл, но поздно. Мама уже с печальной улыбкой вспоминает время, когда они, сейчас такие взрослые, были «вот такими крошками», и, пусть Уилл вряд ли и правда был хоть когда-нибудь такого маленького размера, как она демонстрирует, он улыбается в ответ. — Я уеду двадцать седьмого утром, — говорит он. — Вернешься потом или сразу в Нью-Йорк? Уилл делает вид, что очень занят наматыванием спагетти на вилку. — Пока не знаю. Это… зависит. Не хочу сильно злоупотреблять гостеприимством, но и по ребятам соскучился. Посмотрим. Мама не знает, как обстоят дела — не к чему ее волновать такими проблемами. Джонатан, к счастью, его не сдает, только бросает короткий взгляд. Следующие пару дней проходят в спокойной неге, к которой легко привыкнуть. Уилл немного рисует, помогает маме по дому, Джонатан разбирает с Хоппером хлам в гараже, а в какой-то день они меняются. Уилл подает инструменты, пока Хоппер пыхтит под машиной Джонатана и причитает, что это ведро с гайками, должно быть, доехало сюда без поломок только на силе любви Джойс, которой не терпелось увидеть сыновей. — Как там младший Уилер? — интересуется вдруг Хоппер. — Только честно. Матери не расскажу. Ключ на десять. Уилл подает ему ключ на десять. — Все так же. Не знаю. Он ни с кем не говорил. — Послушай, сынок… Мы оба знаем, каким может быть противным этот пацан… Так, дай-ка снова тот шестигранник… Но если он с кем и будет вести себя нормально, так это с тобой. Уилл мычит в ответ. — Подай мне вот такой же болт. Этот совсем проржавел. Они в ящике справа. Только осторожно, не влезь в масло, твоя мать будет в ужасе. — Я просто не знаю, что делать и как себя вести, — признается он, протягивая Хопперу болты. — Оно? — Оно. Слушай, никто в этом гребаном мире не знает, как вести себя с этим ребенком, кроме тебя. Не дави, но и не будь мягким. Говори с ним как обычно, но не давай поблажек. Будь собой, сынок. Каким бы упрямым он ни был, он позволит себе потерять кого угодно, только не тебя. Дай ключ на двенадцать. — Многовато у тебя уверенности, — замечает Уилл, роясь в ящике. — Я просто его знаю, — отвечает Хоппер, когда Уилл вкладывает ключ в его руку. — И знаю тебя. Он потерял одного близкого человека. Он будет артачится, будет сопротивляться самому себе, но в конце концов он вцепится в тебя зубами, если будет знать, что ты не оттолкнешь. Сейчас будем опускать, отходи. — Но я не понимаю, почему он отдалился… настолько. Даже в Калифорнии было не так. Хоппер, пыхтя и ругаясь, вылезает из-под машины. — О, малыш, просто в какой-то момент ты ошибочно считаешь, что проще ничего не иметь, потому что тогда нечего будет терять и больно больше не будет. И отталкивают куда сильнее тех, кого больнее всего терять. Он знает, каково терять тебя. Он терял. Твоя задача — дать ему понять, что ты не исчезнешь. Так, давай-ка проверим антифриз. Вдруг подтекает. Двадцать третьего вечером Уилл звонит Дастину. — О, чувак, — тут же делится тот, — Макс просто вне себя от ярости. — Поэтому я и позвонил тебе, — фыркает Уилл. — Они с Лукасом наверняка вместе. Номера мамы они не знают, а, когда я приеду, ругаться не будет смысла. Я в безопасности. — Хитрец, — с одобрением тянет Дастин. — Как мама? Как Хоппер? Привет им. — Все хорошо. Как… Как Майк? — Оказывается, умеет разговаривать, прикинь? Вроде даже нормально. Мы его не тыкали и даже смогли более-менее угомонить Макс. — Хорошо, — выдыхает Уилл. — Он, если честно, первое время был оторван. Все спрашивал о тебе. Когда приедешь, где будешь. — О… Внутри тут же начинает шевелиться что-то теплое, и Уилл топчет этот отголосок чувства в зачатке. Ему с лихвой хватило в шестнадцать этих глупых мыслей. — Сказал, чтобы ты у него оставался, — продолжает Дастин. — Короче, ничего не поменялось. Вы все еще лучшие друзья. Уилл тихо смеется. — Ладно, понял. Есть что-то еще интересное? — Про Оди он отказывается говорить. Может, поговорит с тобой. — Не уверен, что надо. — Нет, Уилл, ему надо. Просто не с нами. Вот с тобой — может быть. Уилл хочет спросить, почему. Но не спрашивает. Вдруг ему понравится ответ. Он давно решил попрощаться со всеми этими глупостями. После смерти Оди так тем более. Это вообще как-то почти подло — чувствовать что-то к Майку сейчас, когда ее нет. Пусть в тринадцать Уилл и готов был орать до осипшего горла, что это его, его Майк, и он первым его узнал, и он первым его полюбил, и Оди не имеет на его любовь никакого права. Он пытался сделать из нее врага тогда. Как же он злился, как же ревновал ко всему на свете! Что это ей, ей, а не ему нужно было оставлять дверь открытой на три дюйма — Майк на это постоянно жаловался. Что это она воровала драгоценное время, что раньше принадлежало либо партии, либо самому Уиллу. Что это ради нее Майк что-то все время выдумывал и начал врать. А потом, в Калифорнии, это она, она получала письма одно за другим, а у Уилла, строчившего Майку по поводу и без и получившего всего пару ответов, все никак не получалось ее ненавидеть. Она была такой же одинокой и потерянной, как и он сам. И она лишилась отца. Ей тоже было плохо, и ей было хуже, чем глупому, глупому Уиллу, который понял, что влюблен даже не просто в парня, что само по себе было катастрофой, а в своего лучшего друга и лелеял свою несчастную влюбленность, как простреленную руку. Он был брошен, он был одинок, он не понимал себя. Но она тоже. И пусть эта ревность, на которую он не имел никакого права, тогда заставляла выть в подушку от несправедливости, он все равно отдал бы жизнь за эту девочку, которая стала ему сестрой, даже не думая. И если уж его сестра и его лучший друг любили друг друга, мог ли Уилл хоть кого-то из них ненавидеть? Разве что себя. Все, чего он хотел — чтобы счастливы были они. И если они счастливы, то он счастлив по инерции. Даже если ему больно и плохо, даже если ему тоже отчаянно хочется быть любимым в ответ, разве может он желать несчастья двум своим близким людям? В шестнадцать он отчего-то поверил в себя. Соединил неправильно все точки, потому что просто не мог поверить, что отношение Майка к нему ничего не значит. Что невозможно сначала забить хер на дружбу, а потом липнуть к Уиллу, как жвачка, и искать в нем утешения. Увидел то, что хотел увидеть давно, даже если это значило обмануться. Больше такого не будет. Он вырос, он поумнел, и он знает, что значит «лучшие друзья». Вечером двадцать седьмого декабря он стоит на пороге дома Уилеров с бешено колотящимся сердцем. Есть немного страха от неуверенности, чего же ждать, но куда больше щемящего предвкушения от встречи с друзьями после долгой разлуки. Двери открывает миссис Уилер. — О, Уилл! — негромко, но радостно здоровается она, тут же затягивая его в дом. — Поздно ты. Устал, наверное? Голодный? Могу разогреть ужин. — Здравствуйте, — запоздало улыбается Уилл, обнимая ее в ответ. — Нет-нет, спасибо большое, я перекусил по пути. — Ну, смотри! Если что — не стесняйся гонять Майка, пусть принесет тебе что-то. Но у ребят в подвале точно есть снэки и газировка. Давай сюда сумку. Замерз? Ох, Уилл, надо же, как ты возмужал! Будто стал шире в плечах. — Это все куртка, — неловко отнекивается Уилл. Он и забыл, какой напористой бывает мама Майка, когда соскучится. — Давай, снимай ее. Я повешу. Ну, вот. Никакая куртка здесь ни при чем. Правда возмужал. Ох, Майк только вверх растет. Скоро пробьет нам дыру в потолке макушкой! Настоящий фи, фай, фо, фам. Уилл не может удержаться от смеха — перед мысленным взором мгновенно вырисовывается Майк, протыкающий головой верхушки облаков. Со второго этажа выглядывает Нэнси. — Уилл! Наконец-то! — Нэнси! Не буди Холли! — Прости, мам. Сейчас спущусь. Миссис Уилер вдруг берет Уилла за руку. — Милый… Ты прости Майка, ладно? Не знаю, что с ним творится с тех пор, как вы уехали, но он сам не свой. Еще и не может определиться насчет того, куда поступать. Весь на нервах. Да и, думаю, скучает по вам, вот и строит недотрогу. Сам знаешь, как тяжело ему даются расставания с друзьями. Когда ты уезжал в прошлый раз, было то же самое. Уилл сглатывает. Конечно. Когда он уезжал. — Ничего страшного, — заверяет он. — Я не обижаюсь. Поговорю с ним, думаю, мы все решим. — Конечно, милый. Я не сомневаюсь. Такая дружба редко рушится расстоянием. Ох, хочется верить. Она уходит, обнимая его и подошедшую Нэнси на ночь. — Как добрался? — спрашивает Нэнси. — Значит, к нам едешь? — ехидно интересуется в ответ Уилл. Она закатывает глаза. — О, заткнись, младший Байерс. Хорошо хоть у вас нет еще одного ребенка, иначе бедняга Холли тоже бы с вами застряла. — Что? — снова смеется Уилл. — Неплохое заявление! А с чувствами Байерсов ты считаться не собираешься? Думаешь, мы рады, что от вас никак не отвертишься? — Не мои слова, — отмахивается Нэнси. — Это Майк сказал, что мы с вами крупно встряли. — То-то он и пытается отделаться, — хмыкает Уилл. Больше в шутку, но Нэнси тут же переходит на куда менее веселый тон. — Он это не всерьез. — Просто навалилось, да, — вздыхает Уилл, уже уставший слушать оправдания поведения Майка от всех вокруг. — Я даю ему время, Нэнси, но я тоже устал от этого. — Я знаю, — мягко говорит она. — Но… сейчас ему не так плохо. Знаешь, в ноябре было хуже. Но вы приехали и ему сразу будто полегчало. Он... Он сознательно делает себе больно. Я не знаю, зачем. Но я просто надеюсь, что он после встречи с вами поймет, что не нужно отдаляться. Что вы все еще друзья. Если он не замкнется в себе, станет проще дотянуть до лета, когда все снова приедут в город. А там уже и учеба. — Он определился? Она качает головой. — Мама говорит, отец давит насчет факультета бизнеса. Майк не хочет. Но… отец не одобрит тот выбор, который ему близок. Я хочу поговорить с мамой, чтобы она поддержала Майка. По себе знаю, что такое учиться там, где не нравится. Если… если все получится, он тоже будет в Нью-Йорке. Уилл моргает, пытаясь осознать, не послышалось ли ему. Тихая радость вперемешку с надеждой заполняет нутро. — Правда? Нэнси заминается. — Это так, только наметки планов. Я просто… думаю кое над чем. Не говори Майку, ладно? Я пока ни в чем не уверена кроме того, что надо его отсюда вытащить. А он ох как сопротивляется. — Он не хочет уезжать? — непонимающе качает головой Уилл. — Почему? Она неловко ведет плечами. — Это не мой секрет и делиться им не мне. Я обещала. Может, он расскажет и тебе. И скажи ему что-то сделать с прической. Я скоро не выдержу и ночью побрею его налысо. Смотреть тошно. — Боже, он снова так подстригся? — Уилл кривится — Майк с этой прической до жути похож на отца, и ассоциация это не самая приятная. — Я надеялся, что волосы отрастут, и он больше не будет их трогать. Они переговариваются еще немного — по большей части о Джонатане, — а затем Уилл наконец оказывается у дверей подвала. Оттуда едва слышно доносится смех Дастина и возгласы Макс. Уилл дает себе секунду, делает вдох и распахивает двери. Ручка его дорожной сумки чуть влажная от вспотевших от волнения ладоней. Спустя, кажется, всего мгновение подвал наполняется радостными криками. Дастин, Лукас и Макс подскакивают с мест. — Бог мой, Байерс! Наконец-то! Майк сидит к нему спиной, прямой, как шест. Уилла снова затапливает волна тревоги. Что с ними будет? Что Майк ему скажет? Почему он даже не оборачивается? Но на него налетают остальные, и Уилла едва не сносит обратно на лестницу, с которой он спустился. Он смеется, по очереди их обнимая. — Вау, да меня встречают как кинозвезду. Макс висит на его плечах, закрывая копной рыжих волос вид на Майка, и Уилл прижимает ее к себе, пока Дастин и Лукас хлопают его по плечам. Макс со счастливой улыбкой отходит в сторону, и Уилл, наконец, видит, что Майк тоже встал, опираясь на стол, будто без этой поддержки его куда-то унесет. На лице его то же выражение, что наверняка сейчас красуется и у Уилла — робкое и неуверенное. А что сказать? Нужно ли обнять Майка или просто протянуть руку? Хлопнуть по плечу? Уилл обнял остальных, но они потянулись сами, а Уилл уже натыкался однажды на холод Майка после долгого расставания. Обнимал ли он остальных при встрече? Черт, нужно было спросить у Дастина! Уилл открывает было рот, но хоть какие-то слова так на ум и не приходят. И тогда Майк вдруг делает шаг и обнимает его первым. Крепко, очень крепко, может, даже крепче, чем мама, но жаловаться на отсутствие воздуха Уиллу решительно не хочется. Он замирает от неожиданности на секунду, но приходит в себя, когда слышит тихое: — Привет. Он обнимает Майка в ответ. От него пахнет домом и детством. — Привет, — шепчет Уилл и позволяет себе зажмурить глаза. И ненадолго, совсем ненадолго, когда пальцы Майка почти отчаянно впиваются в его пояс, волосы щекочут щеку, а в шею, посылая по телу мурашки, вдруг утыкается холодный нос, у Уилла в жизни все становится хорошо.