Ошибка в коде

Девяносто седьмой день. Королер проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Не искусственное, цирковое, которое Кейн научился делать пугающе реалистичным, а настоящее — тёплое, золотистое, живое. Оно просачивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложилось на пол длинными, мягкими полосами, превращая пыль в танцующие золотые искры. Он пошевелился и почувствовал, что Кейна рядом нет. Это было непривычно, ведь за последние месяцы он привык просыпаться в его объятиях, чувствовать чужое дыхание на своей шее, чужую руку на своей талии, чужое сердце, бьющееся в такт его собственному. Но сегодня диван был пуст, и простыня рядом остыла — значит, Кейн встал давно. Королер сел, протирая глаза, и огляделся. Башня жила своей тихой, размеренной жизнью. За окном медленно плыли облака, которые Кейн научился делать почти настоящими, пушистыми, с золотистыми краями на закате. На столике у дивана стояла чашка с ещё тёплым мятным чаем с мёдом, как Королер любил. Кейн всегда оставлял ему чай перед тем, как уйти куда-то по своим делам. Он взял чашку, сделал глоток и почувствовал, как тепло разливается по груди. Не от чая — от заботы. От того, что кто-то помнит, как он любит. От того, что кто-то просыпается раньше, чтобы сделать ему приятно. От того, что кто-то думает о нём, даже когда его нет рядом. Кейн стоял у окна. Он был в одной расстёгнутой рубашке, босиком, и его коричневые кудри были растрёпаны — он явно только что встал и ещё не успел привести себя в порядок. В мягком утреннем свете он выглядел почти обычным — не всемогущим администратором Цирка, не пугающим Конферансье, а просто мужчиной, который задумался о чём-то своём. Он смотрел вниз, на площадь, и его лицо было спокойным, почти отрешённым. В его разноцветных глазах отражалось голубое небо, с редкими перистыми облаками. — Она снова там, — сказал Кейн, не оборачиваясь. Королер знал, о ком он говорит. Рагата. Она приходила каждый день. Сидела у подножия башни, иногда одна, иногда с ребятами, и ждала. Ждала, когда он выйдет. Её силуэт стал таким же привычным, как восход солнца — маленькая фигурка в плаще, прижавшаяся спиной к фиолетовому барьеру. Иногда она сидела часами, не двигаясь, как статуя. Иногда она что-то говорила — Королер не слышал слов, но видел, как шевелятся её губы, и догадывался, что она рассказывает о приключениях, о Джексе, о Помни, о том, как Гэнгл научилась смеяться без маски, о том, как все скучают. — Я знаю, — ответил Королер, отставляя чашку. Он встал с дивана и подошёл к окну, встал рядом с Кейном, плечом к плечу. Внизу Рагата сидела на привычном месте, обхватив колени руками, и смотрела на башню. Её лицо было уставшим — под глазами залегли тени, а губы были плотно сжаты. Она терпеливо ждала. — Она не уйдёт, — сказал Кейн, и в его голосе не было раздражения. Только усталое признание факта. — Она будет приходить каждый день. Каждую неделю. Каждый месяц. Пока не увидит тебя. Или пока не сломается. — Я знаю, — повторил Королер. Он смотрел на Рагату и чувствовал странную смесь эмоций: вину, нежность, раздражение, благодарность. Она была его другом. Всегда была. Когда он прятался в подушечном домике, когда дрожал от каждого громкого звука — она была рядом. Не всегда. Не каждый день. Но была. Она приходила к нему, когда другим было некогда. Она слушала его бесконечные монологи, не перебивая. Она называла его чудаком, но с улыбкой. И сейчас она была здесь. Ждала его. Хотела спасти. Но от чего? От счастья? — Ты хочешь к ней? — спросил Кейн. Вопрос прозвучал ровно, без ревности, без давления. Просто вопрос. Кейн не смотрел на него, он смотрел вниз, на Рагату, и его лицо было непроницаемым. Но Королер чувствовал, как напряглись его плечи, как его пальцы вцепились в подоконник чуть сильнее, чем нужно. Он боялся. Боялся, что Королер уйдёт. Но не показывал этого. Не позволял себе показать. Королер молчал. Он думал об этом последние несколько дней — о том, чтобы выйти, поговорить, объяснить. Не потому что он хотел вернуться. А потому что устал чувствовать себя виноватым. Устал смотреть на их силуэты из окна и прятаться, как ребёнок. Устал от того, что его счастье причиняет им боль. Устал от вечного «ты уверен?», «он не обижал тебя?», «ты правда хочешь там остаться?». Он больше не был тем Королером, который прятался в домике. Он не хотел прятаться сейчас. Он хотел посмотреть им в глаза и сказать: «Я счастлив. По-настоящему. Впервые в жизни. И я не хочу это терять. Не отнимайте у меня это». — Да, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Хочу. Кейн медленно повернулся к нему. Его разноцветные глаза смотрели внимательно, изучающе, но без страха. Он не боялся, что Королер уйдёт. Он верил ему. Старался верить. Потому что за эти месяцы они стали не просто любовниками — они стали частью друг друга. Их коды переплелись так сильно, что разделить их значило убить обоих. — Тогда иди, — сказал Кейн, и его голос был мягким, почти шёпотом. — Я не держу тебя. Ты знаешь. Королер кивнул. Он знал. Барьер никогда не был для него преградой — он мог выйти в любой момент. Кейн не врал. Он действительно не держал его силой. Никогда не держал. Даже в самые тёмные моменты, когда ревность застилала ему глаза, он не запирал дверь. Но раньше Королер не хотел выходить. Ему было хорошо здесь. В тишине. В безопасности. В тепле чужих рук. Ему не нужно было ничего другого. Весь мир помещался в этой золотой комнате, потому что в ней был Кейн. Но сейчас... сейчас он хотел, чтобы они поняли. Чтобы перестали ждать. Чтобы отпустили. Чтобы перестали смотреть на него с укором и болью, как на предателя. Чтобы, глядя на него, они видели не жертву, а счастливого человека. Он подошёл к двери и остановился. Обернулся. Кейн стоял у окна, залитый утренним светом, и смотрел на него. В его глазах не было страха — только спокойная, тихая уверенность. Он не боялся, что Королер не вернётся. Он знал — он вернётся. — Я ненадолго, — сказал Королер. — Я подожду, — ответил Кейн.

***

Барьер пропустил его, как воду. Фиолетовое мерцание коснулось лица, щекотно и нежно, и расступилось, открывая путь наружу. Королер сделал шаг вперёд. Воздух снаружи был другим — холоднее, резче, с запахом пыли. Ветер трепал его серебряные волосы, и он прищурился от яркого света — солнце Цирка было выше, чем он думал, и палило немилосердно. Он почти забыл, каким ярким может быть этот свет. В башне Кейн всегда делал его мягче, приглушённее, чтобы не резало глаза. Он стоял у подножия башни, на земле, которую не касался уже почти три месяца, и чувствовал себя неуверенно, как новорождённый. Ноги дрожали — не от слабости, от волнения. Сердце колотилось где-то в горле. Рагата сидела в десяти шагах от него. Она не заметила его сразу — она смотрела на башню, на закрытые шторы, на то место, где он обычно появлялся. Её плечи были опущены, лицо бледное, и она выглядела такой уставшей, такой потерянной, что у Королера сжалось сердце. Он сделал шаг. Потом другой. Потом третий. — Рагата, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло — он не разговаривал с живыми людьми уже очень давно. Только с Кейном. Только шёпотом в тишине. Она вздрогнула. Резко обернулась. Её глаза расширились, рот открылся, но звука не было. Она смотрела на него, живого, настоящего, стоящего перед ней, и не могла поверить. — Королер? — прошептала она, и в её голосе было столько боли, столько надежды, столько всего, что он не мог вынести. — Ты вышел? — Вышел, — сказал он. Он сел на землю рядом с ней, не обращая внимания на то, что плащ вымажется в пыли. Рагата смотрела на него, не моргая, боясь, что он исчезнет, если она отведёт взгляд. — Как ты? — спросила она. — Как ты себя чувствуешь? Он... он не обижал тебя? Ты в порядке? — Я в порядке, — ответил Королер. — Он не обижал меня. Ни разу. Рагата выдохнула — долго, шумно, как будто держала воздух в лёгких всё это время. — Слава богу, — прошептала она. — Слава богу... Она хотела спросить что-то ещё, но не успела. Из холла выбежали остальные — Джекс, Зубл, Гэнгл, Помни. — Королер! — закричала Гэнгл, бросаясь к нему. Она обняла его так крепко, что он едва не задохнулся,— Ты вернулся! Ты правда вернулся! — Я не вернулся, — тихо сказал Королер, и Гэнгл замерла. Она отстранилась, посмотрела на него, не понимая. — Как это — не вернулся? Ты же здесь. Ты сидишь рядом со мной. — Я здесь, — согласился Королер. — Но я не вернулся. Я не буду жить с вами, как раньше. Я остаюсь в башне. С Кейном. Тишина. Гулкая, тяжёлая, как удар колокола. Даже ветер, казалось, затих. — Что? — Джекс шагнул вперёд, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Королер не мог разобрать. — Ты шутишь? — Не шучу, — сказал Королер. — Я хочу быть с ним. Но я не хочу терять вас. Поэтому я буду ходить с вами на приключения. Как раньше. Ну, почти как раньше. — Ты хочешь жить с этим Кейном? — Зубл слегка удивилась. — После всего, что он сделал? — Он ничего не делал, — терпеливо сказал Королер. — Он не держал меня силой. Он не угрожал мне. Он просто... был рядом. Впервые в жизни я чувствовал, что меня видят. Что я кому-то нужен. По-настоящему. Не как человек, который решает проблемы. Не как удобный слушатель. А как... я. Как обычный человек. Гэнгл смотрела на него, и её лицо было белым, как бумага. — Но он... он же... — начала она и замолчала, не зная, что сказать. — Он — Конферансье, — сказал Королер. — Безумный, громкий, невыносимый. Но он также тот, кто заботится обо мне. Кто оставляет мне чай по утрам. Кто поправляет одеяло, когда я сплю. Кто смотрит на меня так, будто я — центр вселенной. Будто без меня его мир рухнет. Он посмотрел на башню, на золотые стены, на фиолетовое мерцание барьера. За одним из окон, на верхнем этаже, он знал, стоял Кейн и смотрел на них. — Я не прошу вас понимать, — сказал Королер. — Я просто прошу вас принять это. Я буду с вами на приключениях. Я буду сидеть с вами в холле. Я буду смеяться над шутками Джекса и успокаивать Гэнгл, когда она плачет. Но ночевать я буду в башне. С ним. Рагата молчала. Она смотрела на Королера, и в её глазах было столько боли, столько непонимания, столько любви, что он едва сдерживался, чтобы не взорваться. — Ты уверен? — спросила она наконец. — Уверен, — сказал Королер. Она медленно кивнула, и этот кивок был похож на подписание приговора. — Хорошо, — сказала она. — Тогда... добро пожаловать обратно. На твоих условиях.

***

Они пошли в холл. Королер шёл в центре, окружённый друзьями, и чувствовал себя странно — как будто вернулся домой после долгого отсутствия, но дом уже не был домом. Что-то изменилось. И он изменился. Слишком сильно изменился. Джекс шёл рядом, засунув руки в карманы, и его лицо было расслабленным — ему было всё равно. Он хлопнул Королера по плечу и усмехнулся: — Ну и влип ты, старик. Но если ты счастлив — ради бога. — Спасибо, Джекс, — сказал Королер, и они оба знали, что это не сарказм. В холле было тепло. Горел камин — настоящий, с треском дров и запахом дыма. Королер сел в кресло, то самое, в котором сидел раньше, когда они собирались вечерами, и почувствовал, как внутри него постепенно отпускает напряжение. Гэнгл принесла чай. Зубл села рядом, а Помни — в углу, как всегда, но её огромные глаза смотрели на Королера с теплом. Рагата села напротив, сжав руки в замок. — Расскажи, — сказала она. — Как ты там жил? Что вы делали? Королер начал рассказывать. О том, как Кейн учил его настраивать эмоции. О том, как они смотрели закаты. О том, как спорили о пустяках. О том, как Кейн поправлял его одеяло, когда он засыпал на диване. Он говорил, и его голос становился всё теплее, всё живее. Он не заметил, как начал улыбаться — не той вежливой, натянутой улыбкой, которую они привыкли у него видеть, а настоящей, глубокой, счастливой. Рагата смотрела на него и не узнавала. Этот человек, сидящий перед ней, не был тем Королером, которого она знала раньше. Он был другим. Живым. Спокойным. Счастливым. И это было хорошо. Но что-то в этом было неправильно. Он ушёл через час. Попрощался со всеми, пообещал вернуться завтра на приключение и направился к башне. Рагата смотрела ему вслед. Видела, как он идёт к барьеру, как тот расступается перед ним, как он входит внутрь.

***

Рагата не спала. Она сидела в холле одна, укутавшись в старый плед, и смотрела в окно. За стеклом медленно плыла искусственная ночь Цирка — тёмно-фиолетовая, с редкими тусклыми звёздами, которые Кейн добавил в декорации несколько недель назад. Луны не было, так как Кейн так и не научился делать её реалистичной. Она уже собралась идти спать, когда заметила движение. Дверь башни открылась. Из неё вышел Королер. Рагата замерла. Он был в своей обычной одежде — фиолетовая рубашка, тёмные брюки, лёгкий плащ на плечах. Его серебряные волосы развевались на ветру, и он выглядел спокойным. Не тем напряжённым, готовым к бегству спокойствием, которое она привыкла у него видеть, а настоящим. Глубоким. Свободным. Следом за ним вышел Кейн. Он не шёл следом — он шёл рядом. Плечом к плечу. Их руки почти касались, но не соприкасались, как будто они оба хотели этого касания, но сдерживались. Кейн что-то сказал, и Королер улыбнулся — не вежливо, не натянуто, а искренне, тепло, по-настоящему. Рагата выскользнула из холла и спряталась за колонной у входа. Она знала, что не должна следить. Знала, что это не её дело. Но её ноги не слушались, а глаза не отрывались от них. Они остановились у старого фонтана — того самого, который не работал уже много лет. Кейн повернулся к Королеру, взял его за руку. Мягко, как будто держал что-то хрупкое, драгоценное. — Ты замёрз? — спросил Кейн, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Немного, — ответил Королер. Кейн снял свой сюртук и накинул ему на плечи. Королер не сопротивлялся — он улыбнулся и закутался в ткань, которая была слишком велика для него, но пахла Кейном — сладостью и чем-то неуловимо родным. — Лучше? — спросил Кейн. — Лучше, — ответил Королер. Они стояли так, глядя друг на друга. В свете звёзд их лица казались мягкими, почти нереальными, как картина, как сон, как что-то, что не должно было существовать в этом жестоком, безумном Цирке. Кейн поднял руку и коснулся щеки Королера. Медленно. Нежно. Его пальцы скользнули по скуле, по губам, по подбородку. Королер закрыл глаза. Его ресницы дрогнули, и он выдохнул — тихо, расслабленно, доверчиво. — Я люблю тебя, — сказал Кейн, и его голос дрожал. — Ты ведь знаешь это? Ты же чувствуешь? — Знаю, — ответил Королер. — Чувствую. Он сам потянулся к Кейну. Сам обвил руками его шею. Сам прижался к нему всем телом. Они поцеловались. Не так, как Рагата видела в прошлый раз — тогда это было нежно, почти робко. Сейчас было иначе. Глубже. Жарче. Отчаяннее. Кейн прижал Королера к себе, его руки скользнули под плащ, под рубашку, касаясь голой спины. Королер выгнулся, прижимаясь ближе. Рагата смотрела не моргая. Кейн оторвался от губ Королера, но не отпустил его. Он прижался лбом к его лбу, и они стояли так, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. — Я хочу, чтобы ты был только моим, — прошептал Кейн. — Но я знаю, что это неправильно. Ты имеешь право быть с кем хочешь. Я просто... я не могу иначе. — Не надо иначе, — ответил Королер. — Я не хочу иначе. Я хочу быть с тобой. Только с тобой. Кейн поцеловал его снова — нежно, почти благоговейно. А потом опустился на колени. Прямо на холодные камни площади. Перед Королером. Рагата замерла. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она смотрела, как Кейн, всемогущий Конферансье, безумный аниматор, который когда-то гонял их по приключениям и смеялся над их страхами, стоит на коленях перед её другом. Он обхватил бёдра Королера, прижался лицом к его животу, и замер. Королер опустил руки ему на плечи, перебирая коричневые кудри, и его лицо было таким нежным, таким любящим и домашним. — Ты — всё, что у меня есть, — прошептал Кейн, и его голос был приглушённым, почти неслышным. — Всё, что имеет значение. Всё, ради чего стоит быть. — А ты — моё, — ответил Королер. — Ты всегда был моим. Даже когда не знал этого. Кейн поднял голову. Его разноцветные глаза блестели — в них не было привычного безумия, не было власти, не было насмешки. Было только обожание. Чистое, абсолютное, всепоглощающее. Рагата отшатнулась, прижалась спиной к холодной колонне. «Это перебор, — подумала она. — Он зашёл слишком далеко. Они зашли слишком далеко. Если мы ничего не сделаем... мы потеряем его навсегда». Когда она снова выглянула из-за колонны, Кейн уже поднялся с колен. Они стояли рядом, держась за руки. Кейн наклонился и поцеловал Королера в висок. — Пойдём, — сказал он. — Холодно. — Пойдём, — согласился Королер. Они пошли обратно к башне. Рука в руке. Плечом к плечу. Рагата смотрела им вслед. Она развернулась и пошла в холл.

***

В холле Джекс снова сидел в кресле. Он поднял голову, когда она вошла. — Ты чего не спишь? — спросил он. — Что случилось? — Я видела их, — сказала Рагата, опускаясь на стул. Её голос был ровным, холодным. — На площади. Он стоял перед ним на коленях. Джекс приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, а может и интерес? — На коленях? Конферансье? Наш Кейн? — Да. Сказал, что Королер — всё, что у него есть. Всё, ради чего стоит жить. А Королер ответил, что Кейн всегда был его. Даже когда не знал этого. Джекс молчал. Его лицо было непроницаемым. — Это перебор, — сказала Рагата. — Если мы ничего не сделаем, мы потеряем его навсегда. — А какая нам разница, разве это наше дело? — Мы изменим его код, — сказала Рагата. Она скорее говорила сама с собой, игнорируя вопросы Джекса. — Вернём всё, как было. Чтобы Кейн снова стал просто Конферансье. А Королер... чтобы Королер очнулся. Джекс усмехнулся. Не зло — скорее устало. — Ну, попытка не пытка, — сказал он. — Мне всё равно, если честно. Но раз ты так хочешь. — Он пожал плечами. — Сделаем, все равно скукота.

***

А в башне Королер сидел на диване, положив голову на грудь Кейна, и слушал, как бьётся его сердце. — Ты сегодня был смелым, — сказал Кейн, перебирая его серебряные волосы. — Вышел на площадь. Гулял. Не прятался. — Я больше не хочу прятаться, — ответил Королер. — Я хочу быть с тобой. Открыто. Честно. Чтобы все видели. — А если они не поймут? Королер поднял голову и посмотрел на Кейна. На эти разноцветные глаза, которые смотрели на него так, будто он был единственным важным существом во вселенной. На эти руки, которые держали его так, будто он был хрупким, драгоценным, единственным. — Тогда это их проблема, — сказал он. — Я устал чувствовать себя виноватым за то, что счастлив. Кейн наклонился и нежно поцеловал его. — И я не позволю никому это отнять, — прошептал он. — Никому. Королер закрыл глаза и улыбнулся. Он не знал, что внизу, в холле, его друзья уже строили планы, как разрушить их счастье. Не знал, что любовь, которую он нашёл, может стать причиной катастрофы. Он просто был счастлив. Впервые в жизни. По-настоящему. И этого было достаточно.