Ошибка в коде

***

Три дня спустя Кейн объявил новое приключение. Он стоял на главной площади, в своём алом сюртуке, с идеально уложенными коричневыми кудрями, и улыбался. Но улыбка была не той, что раньше — не широкой, не искренней, не безумной. Она была холодной и расчетливой. Его разноцветные глаза смотрели на них сверху вниз, и в них не было привычного веселья, только ледяное, изучающее любопытство, как у хирурга, выбирающего, где сделать разрез. — Доброе утро, мои дорогие игрушки! — сказал он, и его голос звенел металлом. — Сегодня у нас особенное приключение. Я назвал его «Лабиринт Сломанных Зеркал». Обещаю, вы запомните его надолго. Если, конечно, выживете. — Звучит безобидно, — шепнул Джекс Рагате, но в его голосе не было обычной ленивой усмешки. Он был напряжён, бледен, и его глаза бегали по сторонам, как у загнанного зверя. — Наверное, будем смотреться в отражения и любоваться собой. — Не будь так самоуверен, — тихо ответила Рагата. — Что-то мне не нравится его голос. И его взгляд. Ты видела, как он на нас смотрит? Как на мясо. Кейн щёлкнул пальцами, и пространство вокруг них схлопнулось с противным, влажным звуком. Мир перевернулся, разорвался на куски и собрался заново. Они оказались в коридоре из зеркал — бесконечном, запутанном, где каждый шаг отзывался сотней эхо, каждое из которых звучало чуть иначе, чем предыдущее. Пол был чёрным и отполированным до такого блеска, что в нём отражались их собственные испуганные лица. Потолок терялся где-то в темноте, и оттуда, сверху, доносился тихий, едва уловимый шёпот — множество голосов, говоривших что-то на непонятном языке. А зеркала отражали не только их самих, но и какие-то искажённые, страшные версии с пустыми глазницами, с разинутыми ртами, с тянущимися к ним длинными, неестественно вытянутыми руками. — Нормально, — сказал Джекс, оглядываясь, и его голос дрожал, хотя он старался этого не показывать. — Прямо как в старые добрые времена. Крипово, но терпимо. Помните тот лабиринт с клоунами? Тоже весело было. — Это только начало, — раздался голос Кейна отовсюду и ниоткуда. Он обволакивал их, проникал под кожу, заставлял волоски на руках вставать дыбом. — Наслаждайтесь. Я специально проектировал это приключение для вас. Учитывал ваши страхи. Ваши слабости. Ваши самые тёмные секреты. Первая ловушка сработала, когда Гэнгл сделала шаг вперёд. Пол под её ногами исчез, как будто его никогда не существовало. Гэнгл вскрикнула и полетела вниз, в чёрную, бездонную пустоту, но в последний момент успела ухватиться за край. Её пальцы скользили по гладкой поверхности, ногти царапали материал, не находя зацепки. — Держись! — закричала Зубл, бросаясь к ней. Она схватила Гэнгл за запястье и рванула на себя, вкладывая в рывок все силы. Гэнгл вылетела на безопасную поверхность, тяжело дыша, и её лицо было белым, как мел. Под глазами залегли тени, губы дрожали. — Осторожно, — сказала Зубл, помогая ей подняться. — Здесь всё может быть ловушкой. Каждый шаг. Каждое движение. Даже воздух. — Всё, что вы видите — это ложь, — пропел голос Кейна, и в нём слышалось что-то похожее на удовольствие. — Даже ваши собственные глаза. Даже ваши собственные мысли. Доверяйте только страху. Он никогда не врёт. Дальше было хуже. Коридоры менялись — они росли, сужались, закручивались спиралями, заводили в тупики, которые через секунду превращались в проходы. Зеркала двигались, перестраивались, создавая новые, ещё более запутанные лабиринты. Отражения оживали, выходили из своих рам и нападали, но не грубо, не жестоко, а методично, изматывающе, заставляя тратить силы на борьбу с самими собой. Джекс отбивался от собственного двойника, который хохотал его голосом — тем самым голосом, которым он обычно отпускал свои ленивые шутки — и норовил вцепиться в горло. Двойник двигался быстрее, бил точнее, и Джекс чувствовал, как силы покидают его. — Да что ж такое! — прохрипел он, уклоняясь от очередного удара. — Я же себя знаю! Я не должен проигрывать себе! — Ты всегда проигрываешь себе, — ответил двойник его голосом, но без обычной усмешки. — Ты всегда был своим худшим врагом. Просто раньше ты это не замечал. Помни бежала, спасаясь от версии себя с огромными, пустыми глазами, которая шептала: «Ты никому не нужна. Ты просто мешаешь. Без тебя им было бы легче». Помни зажимала уши, но голос проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь череп, въедался в мозг. — Замолчи! — кричала она, спотыкаясь и падая. — Замолчи, пожалуйста! Я знаю, что я нужна! Я знаю! — Ты никому не нужна, — повторял двойник, нависая над ней. — Даже ты сама себе не нужна. Гэнгл плакала. Её лицо отражалось в каждом зеркале, но с каждым разом становилось всё страшнее, всё чужее. Сначала улыбка стала слишком широкой. Потом глаза — слишком пустыми. Потом лицо начало плавиться, как воск, превращаясь в то, чем она была раньше — в бесформенную, меняющуюся массу масок, ни одна из которых не была настоящей. — Я не хочу возвращаться! — кричала она, закрывая лицо руками. — Я не хочу снова быть этим! Я хочу быть собой! — А кто ты? — спрашивали зеркала хором голосов. — Ты вообще знаешь, кто ты? А Кейн наблюдал. Он парил где-то сверху, невидимый, но его холодный, расчётливый взгляд чувствовался на коже, как прикосновение льда. Его смех — тихий, почти неслышный — разносился по лабиринту, и в этом смехе не было радости. Только удовлетворение. Только власть. Только наслаждение от чужой боли. Королер стоял рядом с ним. Рагата заметила их на секунду, когда одно из зеркал на миг стало прозрачным. Королер смотрел вниз, на них, и его лицо было встревоженным. Он что-то сказал Кейну, но Конферансье лишь покачал головой и улыбнулся — всё той же холодной, пугающей улыбкой, которая не трогала его глаз. — Что с ним происходит? — прошептала Рагата, отбиваясь от очередного двойника — на этот раз её собственного, с пустыми, мёртвыми глазами. — Он никогда не был таким жестоким. — А может, всегда был, — ответила Зубл, вытирая кровь с разбитой губы. — Просто раньше он притворялся. А теперь маска слетела. — Нет, — сказала Рагата, уклоняясь от удара. — Ты не права. Что-то изменилось в нём. Что-то сломалось. Я уверена. Она посмотрела на Джекса. Он отбивался от своего двойника с каким-то остервенением, почти с яростью. Его лицо было бледным, а глаза — бешеными. Он не смеялся. Не шутил. Не отпускал своих обычных ленивых комментариев. Он просто бил, и бил, и бил, пока двойник не рассыпался в прах, а потом повернулся к следующему, и следующему, и следующему. — Джекс? — окликнула она его. Он не ответил. Он смотрел куда-то вверх, туда, где исчезли Кейн и Королер, и его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Его лицо было перекошено — от гнева, от страха, от чего-то, чему она не могла найти название.

***

Лабиринт закончился так же внезапно, как и начался. Они вывалились на главную площадь, мокрые от пота, в крови и пыли, тяжело дыша, как загнанные лошади. Гэнгл плакала навзрыд, уткнувшись в плечо Зубл. Помни сидела на земле, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад, как маятник. Джекс стоял, прислонившись к фонтану, и смотрел в одну точку. Кейн уже ждал их. Он стоял у входа в башню, поправлял манжеты и улыбался. Королер был рядом. Он выглядел растерянным, виноватым, но живым и невредимым. Его серебряные волосы были растрёпаны, а глаза — беспокойными. — Поздравляю! — сказал Кейн, и его голос был вежливым, почти дружелюбным. — Вы выжили. Некоторые из вас — с трудом, но выжили. Я горжусь вами. Правда. — Что это было? — спросила Гэнгл, и её голос дрожал, срывался на всхлипы. — Ты никогда не устраивал таких жестоких приключений. Никогда! Ты обещал, что мы будем развлекаться, а не... а не умирать! — Времена меняются, — сказал Кейн, пожимая плечами. — Я меняюсь. Вы тоже меняетесь. Почему приключения должны оставаться прежними? Это было бы скучно. А я не хочу, чтобы вам было скучно. — Ты мог нас убить, — сказала Зубл, и её голос был холодным, как лёд. — Ты это понимаешь? — Но не убил, — мягко ответил Кейн. — Видите? Я забочусь о вас. Я всегда забочусь. Просто иногда забота выглядит по-разному. Он повернулся к Королеру, взял его за руку. Королер вздрогнул, но не от страха, а от неожиданности. Кейн смотрел на него, и его лицо изменилось. Холод исчез, уступив место чему-то тёплому, почти нежному. Он коснулся щеки Королера, убрал прядь серебряных волос, улыбнулся — и эта улыбка была настоящей, не той, фальшивой, что была обращена к ним. — Ты устал, — сказал он. — Пойдём. Отдохнёшь. — Я в порядке, — ответил Королер, но его голос был тихим, уставшим, и под глазами залегли тени. — Но они... — С ними всё будет хорошо, — перебил Кейн, мягко, но твёрдо. — Они сильные. Они справятся. А ты нужен мне отдохнувшим. Пойдём, — повторил Кейн, и это не было вопросом. Они ушли в башню. Рука в руке. Плечом к плечу. Королер обернулся в последний момент, посмотрел на них, и в его глазах было что-то — не просьба о помощи, нет. Что-то другое. Извинение? Сожаление? Никто не знал точно. Рагата смотрела им вслед и чувствовала, как внутри неё закипает гнев. — Он не должен так с ним обращаться, — сказала она. — Он не его собственность. Королер — не игрушка. — Он его любит, — тихо сказала Помни, поднимаясь с земли. Её голос был хриплым, но твёрдым. — Разве это не видно? Посмотри на Кейна, когда он смотрит на Королера. Это не взгляд тирана. Это взгляд человека, который боится потерять единственное, что у него есть. — Это не любовь, — отрезала Рагата. — Это одержимость. И чем дальше, тем хуже. Она повернулась к остальным. — Идём. Нужно поговорить.

***

В холле они сели в кружок. Гэнгл заварила чай, но никто не пил — чашки стояли нетронутыми, пар поднимался вверх и таял в воздухе. Помни сжалась в комок в своём углу, обхватив колени руками. Зубл сидела с каменным лицом, её глаза были пустыми, но кулаки были сжатыми. Джекс откинулся на спинку стула, с видом, который должен был изображать безразличие, но не получалось — его плечи были напряжены, челюсть сжата, а взгляд бегал по сторонам. — Кейн меняется, — сказала Рагата. — Вы все это видели. Он стал жестче, холоднее и опаснее. Сегодня он чуть не убил Гэнгл. Он мог убить любого из нас и даже не моргнул бы глазом. — Может, это из-за нас? — предположила Гэнгл, вытирая слёзы. — Может, мы его разозлили чем-то? Своими разговорами о Королере? — Или из-за терминала, — тихо сказала Помни, и все повернулись к ней. — Помните, в тот вечер были глитчи? Стены плавились, цвета смешивались. Может, кто-то... что-то сломал. Может, код Кейна повредился. Все посмотрели на Джекса. Он сидел, уставившись в пол, и его лицо было бледным. Он не шутил. Не усмехался. Не отшучивался. Он молчал, и это молчание было громче любых слов, любых оправданий, любых ленивых отмашек. — Джекс? — позвала Рагата. — Ты что-то знаешь об этом? Он поднял голову. Его глаза были пустыми. — Нет, — сказал он. — Я ничего не знаю. — Ты врёшь, — спокойно сказала Зубл. — Мы видим. Ты всегда врёшь, когда что-то случилось. — С чего ты взяла? — Ты не смотришь на нас, — сказала Зубл. — Ты смотришь в пол. Ты не шутишь. Ты не усмехаешься. Ты молчишь. А когда Джекс молчит — значит, что-то случилось. Что-то плохое. — Отвали, — сказал Джекс, но в его голосе не было силы. Он звучал устало, почти жалко. — Джекс, — Рагата подошла к нему, села рядом на подлокотник кресла. — Пожалуйста. Если ты что-то сделал... если ты знаешь, что происходит с Кейном... скажи нам. Мы не будем злиться. Мы просто хотим помочь. Всем. И тебе тоже. Он молчал. Долго. Так долго, что Рагата уже решила, что он не ответит. Что он снова отшутится, отмахнётся, уйдёт в свою комнату и запрется там. Что они никогда не узнают правду. Но Джекс заговорил. — Я пошёл к терминалу, — сказал он наконец, и его голос был глухим, безжизненным, как у робота, у которого сели батарейки. — Ночью. Один. — Зачем? — спросила Гэнгл, и её голос дрожал. — Хотел что-то сделать, — сказал Джекс, сжимая и разжимая кулаки. — Доказать, что я не бесполезный. Что я что-то могу. Что я не просто шут. Не просто тот, кто смеётся, пока другие страдают. Он замолчал, сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — И что ты сделал? — спросила Зубл. — Ничего, — сказал Джекс. — Я ничего не понимаю в этом коде. Вообще ничего. Просто нажимал на клавиши. Наугад. Думал, может, получится... не знаю... как-то помочь. — Помочь? — переспросила Рагата. — Помочь кому? — Всем, — сказал Джекс. — Вам. Королеру. Себе. Я думал, если я смогу что-то изменить... если я буду полезен... тогда вы поймёте, что я не просто балласт. — И что произошло? — спросила Помни. — Экран погас, — сказал Джекс. — А потом начались глитчи. Стены пошли рябью. Цвета смешались. Воздух стал каким-то... тяжёлым. Я испугался и убежал. Просто развернулся и побежал. Как трус. — Это ты, — сказала Зубл, и её голос был холодным. — Это ты сломал Кейна. Ты и твоя глупая попытка доказать, что ты чего-то стоишь. — Я не хотел, — сказал Джекс, и в его голосе впервые за долгое время появилась боль. — Я просто хотел доказать, что я не бесполезный. Что я тоже могу что-то сделать. Что я не просто... шут. — Ты дурак, — сказала Рагата, и её голос дрожал от гнева. — Ты мог убить нас всех. Ты мог убить Кейна. Ты мог все разрушить! — Я знаю, — сказал Джекс. — Я знаю. Он закрыл лицо руками. — Я не хотел, — повторил он. — Я просто хотел быть нужным. — Нужным, — сказала Зубл, и в её голосе не было злости, только усталость. — Ты думаешь, что если взломаешь код — станешь нужным? Ты думаешь, мы ценим тебя только за то, что ты можешь сделать? — А за что ещё? — спросил Джекс, поднимая голову. Его глаза были красными. — За мои шутки? За мой сарказм? За то, что я вечно валяю дурака, пока вы пытаетесь выжить? За то, что я бесполезный балласт, который только мешает? — За то, что ты — наш друг, — сказала Гэнгл. — Этого достаточно. Всегда было достаточно. Джекс посмотрел на неё. На Зубл. На Помни. На Рагату. В его глазах было что-то, чего они никогда раньше не видели. Неуверенность. Страх. Боль. — Вы правда так думаете? — спросил он. — Правда, — сказала Рагата. — Ты идиот, Джекс. Ты совершил огромную глупость. Но ты всё ещё наш друг. И мы не бросим тебя. Джекс выдохнул. — Что теперь? — спросил он. — Теперь будем думать, как это исправить, — сказала Рагата. — Мы сможем? — спросила Помни. — Мы же ничего не понимаем в коде. Если Джекс, который хоть что-то пытался сделать, только всё сломал... — Нужно попробовать, — сказала Рагата. — Мы не можем оставить всё как есть. Кейн становится опасным. Для нас. Для Королера. Для себя самого. — А если мы сделаем только хуже? — спросила Гэнгл. — Хуже, чем сейчас? — Рагата покачала головой. — Ты видела, что было в лабиринте? Он мог убить нас. И не моргнул бы глазом. Ему было бы всё равно. Ему и сейчас всё равно. — Он убил бы нас, — тихо сказала Помни. — Если бы Королер не остановил его. — Что? — Рагата повернулась к ней. — Откуда ты знаешь? — Я видела, — сказала Помни. — В одном из зеркал. Когда Гэнгл упала, Кейн хотел... он уже поднял руку. Я видела, как его пальцы сжались. Но Королер сказал что-то, и он опустил. — Королер его остановил, — прошептала Гэнгл. — Королер спас нас. — Королер не знает, что Кейн сломан, — сказала Рагата. — Он думает, что это норма. Что Кейн просто меняется. Что он имеет право быть жестоким. — А если он узнает? — спросила Зубл. — Тогда он будет в ужасе, — сказала Рагата. — Или... не знаю. Может, ему всё равно. Может, он уже слишком далеко. — Ему не всё равно, — сказал Джекс. — Ты видела его лицо, когда он смотрит на Кейна? Он его любит. По-настоящему. А Кейн его тоже, даже сейчас, когда сломан. Он всё ещё любит Королера. Это единственное, что осталось от него прежнего. Единственное, что не сломалось. — Значит, нужно вернуть ему всё остальное, — сказала Рагата. — Нужно исправить код. Вернуть Кейна к нормальному состоянию. — Сегодня? — спросила Гэнгл. — Нет, — сказала Рагата. — Сегодня мы все уставшие. Кейн будет ждать подвоха. Он чувствует, когда мы что-то замышляем. Нужно подготовиться. Нужно придумать план. — Какой план? — спросил Джекс. — Мы даже не знаем, что мы там будем делать. Я уже всё сломал. Если мы пойдём туда снова... — Мы будем осторожны, — сказала Рагата. — Помни разберётся в коде. Она умная. Она заметит, что нужно изменить. — Я не уверена, — прошептала Помни. — Это очень сложно. — Ты справишься, — сказала Рагата. — Я верю в тебя. Помни посмотрела на ребят. Медленно кивнула. — Я попробую, — сказала она. — Завтра. — Завтра, — повторила Рагата. — Всё решится завтра. Она посмотрела на башню. На золотые стены. На фиолетовое мерцание барьера. Где-то там, наверху, Королер сидел рядом с Кейном, не зная, что его друг сломан. Не зная, что они собираются его чинить. Не зная, что они могут сделать только хуже. — Завтра, — сказала она. — Всё решится завтра.

***

Ночью Джекс не спал. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и думал о том, что натворил. О том, что Кейн изменился из-за него. О том, что Королер может пострадать. О том, что друзья могут умереть. О том, что завтра они пойдут к терминалу, и он даже не сможет им помочь, потому что он бесполезен. Потому что всё, что он умеет — это ломать. «Я хотел доказать, что я не бесполезный, — думал он. — А доказал, что я опасный. Что от меня одни проблемы». Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. В голове крутились слова Гэнгл: «За то, что ты — наш друг. Этого достаточно». Он не был уверен, что верит в это. Но ему хотелось верить. Ему хотелось, чтобы это было правдой. Чтобы его любили не за то, что он может сделать, а просто так. Потому что он — это он. — Завтра, — прошептал он в темноту. — Всё решится завтра.

***

А в башне Королер сидел на диване, положив голову на плечо Кейна, и слушал, как бьётся его сердце. — Ты сегодня был жесток с ними, — сказал Королер. Его голос был тихим, но в нём слышалась тревога. — Они справились, — ответил Кейн, перебирая его серебряные волосы. — Они сильные. — Они могли умереть, Кейн. Ты это понимаешь? Гэнгл чуть не разбилась. Помни была в истерике. Джекс... — Джекс заслужил, — сказал Кейн, и в его голосе проскользнуло что-то холодное. — Он слишком много шутит. Слишком много врёт. Ему полезно иногда сталкиваться с правдой. — Кейн, — Королер поднял голову и посмотрел на него. — Что с тобой происходит? Ты стал другим. Кейн замер. Его разноцветные глаза на секунду стали пустыми — абсолютно пустыми, как будто внутри никого не было, — а потом снова наполнились теплом. — Ничего, — сказал он, улыбнувшись. — Всё хорошо. Я просто... устал. — Ты не устал, — сказал Королер. — Ты другой. Ты изменился. Ты стал холоднее. — Все мы меняемся, — сказал Кейн. — Это нормально. — Это не нормально, — сказал Королер. — Ты пугаешь их. Ты пугаешь меня. Кейн посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Его лицо было непроницаемым. — Прости, — сказал он наконец. — Я не хотел тебя пугать. Я не хотел, чтобы ты боялся меня. Он обнял Королера, прижал к себе, уткнулся носом в его волосы.