Падший

L'apathie à long terme conduit à des conséquences irrécupérables.

      Яркий свет беспардонно бьёт в глаза. Аластор рывком поднимается, привычным жестом приводит в порядок костюм и поправляет нимб, съехавший набекрень — досадная деталь, нарушающая идеальный фасад. Смахнув опавшие молочные перья, он отправляется на работу. Работа... Сколько в этом слове смысла и звенящей пустоты одновременно. Для чего все эти титанические усилия? Кто вообще выдумал концепцию любви — это нежное и одновременно жестокое недоразумение? Наверняка какой-нибудь Люцифер в порыве пьяного вдохновения, или же эта нелепица была вшита в мироздание еще до начала времен. Впрочем, неважно. Протокол превыше всего.       Оленеподобный ангел вальяжно подходит к наблюдателю, сухо отчитывается о прибытии и направляется к своему излюбленному пуфику. Снова этот стол, снова бесконечные стрелы и список «счастливчиков». Было бы куда веселее, если бы стрелять можно было в кого угодно, не находите? Какой смысл Вселенной ограничивать его этим скучным перечнем? Это даже не забавно. Смертные и грешники внизу возносят купидонов, величая их Богами Любви, даже не подозревая, насколько жалки и ограничены их полномочия.       Тонкая рука в белой перчатке с малиновыми кончиками касается лука. Сначала неуверенно, но через мгновение — чётко, выверено, почти механически. Очередная «розовая пуля» отправляется в цель. Попадание. Еще одна — снова в яблочко. Всё до скрежета в зубах правильно. Создание за созданием тонет в океане эмоций: страсть, азарт, сладкая печаль... А он? Он не чувствует ничего. От осознания этого холода у обычных ангелов пошли бы мурашки по коже. Те, кто верит в сказки о любвеобильных посланниках Бога, просто не выжили бы в этой суровой Райской реальности.       Аластор берёт список, и его взгляд спотыкается. Следующее имя выглядит... странно. Оно написано тем же каллиграфическим почерком, на нем нет ни пометок, ни исправлений. Обычная надпись. Но почему-то эта пустота рядом с буквами кажется оглушительной. Вишнёвый взор задерживается на тексте дольше обычного, отрывается и тут же возвращается обратно, как примагниченный. Что здесь не так? В голове роятся мысли: рассеянность? Пассивный стресс, который он не способен ощутить? Палец медленно проводит по бумаге, но та остаётся холодной и неизменной. Словно сами Небеса решили разыграть изысканную шутку над тем, кто привык сам дирижировать чужими чувствами.       В голову приходит глупая, но забавная мысль, которая невольно вызывает у Аластора улыбку. Он улыбается всегда, но в этот раз ухмылка впервые вползает на лицо самостоятельно. Что бы случилось, нарушь он правила? Какое наказание приготовили Серафимы? Заметили бы они вообще? А впрочем, неважно. Впервые в груди бушует настоящий ураган: пронзающий азарт, столь яркий, что он мог бы затмить любой небесный свод. В глазах вспыхивает что-то игривое — взгляд, которого за ним никогда не водилось. Аластор берёт в руки инструменты, натягивает тугую нить, вставляет стрелу и ищет цель. Это нормально — иногда играть не по правилам. Он даже не заметит. Как такое вообще можно заметить? — проносится в голове перед самым выстрелом.       Стрела в виде красочного сердца пускается в пляс по воздуху, молниеносно достигая цели. Сердце Аластора бьётся так, как никогда раньше. Кто же знал, что небольшой сбой в системе вызовет столько чувств? Больше, чем любая чужая влюблённость или глупый порыв страсти между голубками. Время словно замирает. Всё вокруг будто остановилось, хотя работа в зале продолжается. Аластор во все глаза пялится на демона, который только что шёл по переулку, а теперь стоит в полном ступоре. Тот хватается за сердце и отходит в тень, подальше от чужих глаз. Его дыхание становится прерывистым, а в голове роятся тысячи образов с одним-единственным обликом. Парень на Небесах ухмыляется, буквально чувствуя, как приятное тепло растекается по телу — от крови до самого нутра. Улыбка на его лице расползается ещё шире, обнажая ряды белоснежных острых зубов.       Внутри что-то яростно кричало: это затишье перед бурей. Его должны наказать, отчитать, вернуть в строй... Но ничего не произошло. Ни через секунду, ни через минуту. Хмыкнув, парень встряхнул плечами и снова взялся за труд. Но в этот раз вместо привычной скуки ему было весело. Он смотрел на сцены признаний и отказов и, вместо усталости от однотипности, словно проживал их сам. Смеялся над каждой нелепой откровенностью, ехидничал внутри, когда кого-то отвергали. Впервые работа стала для него развлечением, а не холодной тоской. Возможно, всем нужны перемены, чтобы испытать нечто по-настоящему новое.       Не заметив, как пролетел рабочий день, юноша сложил инструменты на стол и уже собрался уходить, как вдруг его путь преградил наблюдатель. Рядом с ним стояла Серафим — кажется, её звали Эмили. Вид у неё был на редкость скорбный: руки прижаты к бёдрам, платье слегка помято. Она взглянула на Аластора, но тот лишь продолжал привычно и широко улыбаться. — Аластор. Ты нарушил порядок во Вселенной. — Я знаю. И что же мне за это будет? Выговор? Наказание?       Девушка грустно и тяжело вздохнула. Набрав в лёгкие побольше воздуха, она произнесла приговор, к которому так и не смогла привыкнуть за всё время своей службы: — Я боюсь, что за такую оплошность... я должна лишить тебя статуса купидона и отправить вниз. В Ад.       Слова прозвучали как смертный приговор, и Аластор на мгновение застыл. Спустя секунду он медленно перевёл дух, а затем... учтиво поклонился молодой леди. На лице всё та же удовлетворённая улыбка, а в сердце продолжает бушевать азарт. Впервые за столько лет он почувствовал настоящий, жгучий интерес к жизни. Эмили слабо улыбнулась, радуясь, что парень принимает свою участь так легко. Её серые ладони потянулись к нему, собирая лазурную магию. Приятное тепло разлилось по телу Аластора, но в следующий миг земля просто ушла из-под ног.       Он падал. Светлость Небес стремительно исчезала, уступая место сплошному алому мареву. Аластор заметил, как его перья чернеют, становясь угольными, а облик искажается. Больше никакой нежной розовинки или слепящего молочного — теперь падший ангел был облачён в вороний чёрный и глубокий бордовый.       На осознание ушла секунда. Затем ещё одна.       И вот оно нахлынуло на него, как волна. Но вместо боли или разочарования пришла чистая, незамутнённая радость. Всё тот же экстаз. Парень поднялся с пыльного грязного пола, отряхнулся и принялся разглядывать себя в ближайшем побитом зеркале. Нимб испарился вместе с возможностью дарить любовь. Монокль утратил форму сердца, став наконец классическим и круглым. Зубы приобрели нездоровый желтоватый оттенок. Впрочем, изменений было не так уж много, если не считать полной смены цветовой схемы. С этим можно жить. Крылья постепенно втянулись, исчезая где-то внутри, и хотя Ал чувствовал, что их можно «призвать», делать этого не хотелось. Не сейчас.       Пора было адаптироваться к жизни в Аду.

Cela ne va clairement pas bien se terminer… Mais si le vin est renversé, il faut le boire.