in your skin

Свитер когда-то был его собственным. Впрочем, можно ли так считать, если ты его только раз накинул перед зеркалом, и, скорчив морду в недовольном «Чё за буква тупая, еще и желтая», избавился от него в тот же день? Вряд ли. Перед бабушкой было очень неудобно, конечно, внучок-то с гнильцой оказался, этакая крыса-стиляга. Но бля, буква эта! Он что, Рон Уизли?  Сейчас кринж из свитера уже выветрился, заменился историей. Какие толпы людей его видели вживую и в новостных репортажах! Дима вообще-то не верит во весь этот бред про энергетику вещей, но в данном случае вера как-то сама собой приходит, проникает в тебя с надетой вещью мурашками по спине. Ведь сколько лозунгов в ней было выкрикнуто и услышано! Очень легко преисполниться пафоса, думая о том, какое количество слез закрепощенного народа пóтом в нее впиталось.  Вот Дима и преисполняется, глядя на себя в зеркало. Там всё ещё он — просто в глупом бабушкином свитере а-ля Рон Уизли, — но внутри что-то уже неуловимо меняется. И, следуя за этим внутренним, легонько преображается внешнее: расправленными плечами, вздернутыми подбородком, тенью решимости во взгляде. Которая, правда, тут же исчезает, спрятавшись за стыдливой смешливостью.  Но он ещё не закончил, рано праздновать себя и открыто флиртовать с зеркалом, обращаясь к несуществующей толпе, что готова за ним пойти на Кремлевские стены. Серые брюки несколько снижают градус пафоса, когда с трудом натягиваются — Дима в бедрах чуть шире Антона.  К берцам он подходит с особой тщательностью. Губкой начищает до зеркального блеска и любуется долго красивым бликом на черной коже. Зашнуровывает потуже, но они все равно болтаются — большеваты на пару размеров. Но какая разница, он же так, побаловаться, перед зеркалом покрутиться и пару фоток сделать. Всегда мечтал, а тут такая возможность шикарная, Антона весь день не будет. Всегда мог попросить его прямо — мол, так и так, любопытно пиздец, дай принарядиться, — но стыдно как-то. Он же смотреть будет, улыбаться вот этой улыбкой своей снисходительной, где читается что-то среднее между "чем бы дитя не тешилось" и "мой исполняет". При таком раскладе Дима даже кайфа не почувствует.  Зато щас кайфа хоть отбавляй. Он накидывает на плечи плащ, поправляя ворот, затягивает руки в беспалые перчатки и рассматривает свое непривычное черно-красное отражение. В зеркале все ещё он, но теперь из другой, недоступной и непрожитой жизни. Привет из какой-то из параллельных вселенных, где он смелее, умнее и красноречивее.  Подпольными мышами скребется в груди зависть. Он может только играть в это. Романтичная идея о бытии народным героем перестает быть настолько привлекательной, когда на горизонте маячат реальные уголовные сроки. Малодушный страх. Люди раньше своей кровью прокладывали дорогу к свободе, а его максимум — лайкать оппозиционные комментарии под очередными гайкозакручивательными новостями.  Но сегодня все не так. Сегодня он умеет громыхать лозунгами на площадях и поджигать ими народные сердца. Сегодня он — Дипломатор! Черный ему, оказывается, идет. Только красного маловато. Помаду Антон хранит за семью печатями, в какой-то вычурной шкатулке с, прости господи, замочком, в ящике прикроватной тумбочки. У нее матовый магнитный кейс, который прикольно щелкает, когда его открываешь-закрываешь, и Дима тратит минуту на это глупое занятие, прежде чем пристроиться у зеркала с выкрученной помадой. Она ярко-алая, и первый оставленный ей отпечаток под глазом тут же мнится кровоподтеком. Он выводит маску с такой филигранностью, на которую не знал, что был способен. Придерживает челку одной рукой, вторую локтем упирает в зеркало, чтоб не тряслась, и, от напряжения высунув кончик языка, старательно вырисовывает алые контуры. Главное Рафаэлем из «Черепашек-ниндзя» не стать.  Финальный штрих. Маска стягивает разрозненные части образа воедино, и из фанатика, примерившего не подошедший по размеру костюм кумира, Дима будто бы правда становится самим Дипломатором. "Будто бы" — ключевое, и он отдает себе в этом отчет, но у него сегодня школьный день самоуправления, день-перевертыш. День, когда можно почувствовать свою принадлежность к чему-то большему, не просто стоя за спиной Антона — и, услужливо подсказывает подсознание, в его тени, — даже если это всего лишь игра. Игры бывают очень реалистичными.  Дима делает шаг назад от зеркала, и болтающиеся на ногах берцы гремят по полу. Плащ, который Антону достает до колен, ему доходит до середины икр. Дима берется за полу и отводит в сторону — красный подклад теперь похож на революционное знамя за спиной. Так красиво. И так будоражит. — Давайте поговорим. Первая несмелая попытка. Казалось бы, роль ему давно и хорошо известна, изучена вдоль и поперек, но обживаться в ней — все равно что натягивать чужую кожу поверх собственной. Маленькая ящерка, пытающаяся забраться в сброшенную шкуру варана. Голосу не хватает… нет, не твердости — у Димы он не дрожит. Скорее пылкости, убеждения. Глядя в отражение своих глаз, Дима надеется разглядеть в них сотни чужих — тех, что в него верят — и пробует ещё раз. — Неужели сложно просто поговорить? Снова не то. Дипломатор этой фразой подначивает, почти заигрывает. Дима же звучит слишком прямо. Его предложение поговорить приведет не к диалогу, а монологу — возмущенному, косноязычному и лишенному всякой дипломатичности. Такому толпа не ответит. Но он не отступает. Стискивает кулаки, так что в перчаточных прорезях белеют костяшки, вздергивает подбородок и пытается снова. — По карманам растаскана целая страна… Зажатый, скованный, чересчур торжественно-пафосный. Антон в этом образе легок и вдохновляющ, почти флиртует с толпой, а потом уже заставляет задуматься — прежде всего муза, потом уже революционер. Не зря ведь смотрит на улицы с сотен плакатов и граффити, не зря призывает к разговору с каждой второй стены. Он умеет раздувать пламя из искры.  Дима продолжает читать наизусть один из самых знаменитых Дипломаторских манифестов, периодически спотыкается и путается в словах, выругивается и начинает снова. Жесты добавляются как-то сами собой, когда он обвыкается, даже несмотря на заминки наконец обретая ту пылкость, которой ему не хватало. Он дома один, обращенные на него взгляды лишь в его голове, и даже если единственное сердце, что он способен зажечь — свое собственное, это хороший результат. Отчего-то главным помощником кажется одежда. Голос предает, но плащ заставляет держать плечи расправленными даже под стотонным грузом иллюзорной ответственности. Полы плаща закруживаются алым вокруг ног, и в одном этом цвете уже столько силы и страсти, что кровь вскипает сама собой.  Костюм с чужого плеча начинает ощущаться второй кожей. Слишком растянутой, несуразной, висящей мешком, но все равно своей. Брюки больше не натирают, ступня не болтается в ботинке. Дима влезает внутрь сути, вплетает себя в ту историю, частью которой всегда мечтал быть. Отражение теперь смотрит на него с той самой тенью улыбки, что когда-то поймала на крючок его самого. В висках пульсирует пьянящая власть, потому что быть услышанным — власть тоже. Адреналин впрыскивается в кровь, расширяет зрачки. Дима чувствует возбуждение каждой своей клеткой, сам не понимая, в какой момент оно становится ещё и физическим.  — …я противник вполне конкретных нечистых на руку людей. Я ненавижу их не за звания, а за то, как они ими— Шагов не слышно, как не было слышно мягкого щелчка ключа в скважине. Тишина перестает быть единственным слушателем. Сотни выдуманных взглядов вдруг заменяются одним, внимательным, заинтересованным и лишь немного удивленным.  Дима замечает Антона, лишь когда его отражение вырастает над собственным. Не будь маска нарисованной, слетела бы с Диминого лица за мгновение. Впрочем, от нее и остается только рисунок, и если присмотреться, то в нем, ещё недавно идеальном, видятся одни только неровности, выдающие суррогат. Дима — подделка, и образ стирается с него, как слизанный волной рисунок с песчаного берега.  — …"пользуются". Ты не закончил. Дима, все ещё держащийся за сердце — нельзя же так пугать! — взволнованно выглядывает в лице Антона насмешку, но не видит.  — Ты давно тут? — Пару минут. Рановато себя выдал, помешал тебе, каюсь, — Антон отлипает от дверного косяка и делает шаг навстречу Диме. Дима делает шаг назад. Молчаливый, пристыженный.  — Тебе идет, — Антон оглядывает его целиком, взглядом ведет сверху вниз, от натянувшегося в плечах плаща до крепко зашнурованных ботинок. Приподнимает бровь, зацепив по пути деталь на уровне ширинки.  — Не ври. Как идиот выгляжу, так и скажи. — Как я, то есть? — Антон усмехается, очередным шагом съедает расстояние между ними и опускает руки на талию под плащом.  — Нет! У тебя вообще иначе выглядит, хотя все то же самое… это про внутреннее ощущение какое-то, видать, а у меня этого нет, и… — Есть. Я же слышал.  Дима корчит недоверчивую морду, пожимает плечами. Хочется привычно ткнуться в Антона лицом, но он испачкает ему футболку помадой. Приходится терпеть. — Я серьезно. У тебя все шансы заменить меня, — губы касаются уха, Дима вздрагивает, но не отшатывается, — Я бы послушал тебя. Хочешь поговорить? Против воли становится нервно-смешно, возбуждение щекочет нервы, дыхание жжётся у горловины свитера. Дима не хочет разговаривать, наговорился уже. И хочет, чтобы Антон перестал его смущать и заткнулся тоже. В этом деле все действенные методы уже давно изучены, и Дима использует любимый — впечатывает чужие губы в свои, слизывает и проглатывает сладкую похвалу, какой бы лживой она ни казалась. — Ладно, все, дай я переоденусь и смою с себя это, — бурчит Дима несколько томительных минут спустя. Когда Антон успел расстегнуть его — свои, вообще-то — брюки? — И продолжим, а то ты уже начал тут, я смотрю… — Не надо, — чужие ладони крепче сжимаются на талии. Дима поднимает на Антона взгляд, видя тень несуществующей алой маски вокруг золотых глаз, — Мне нравится, что ты в моей одежде. В его одежде. Дима замирает, сердце выпрыгивает в подставленные ладони, выпорхнув через контуры желтой буквы Д. Признаться честно, он всегда мечтал о том, чтобы Дипломаторский плащ и маска поучаствовали в процессе, но никогда не думал, что они окажутся на нем. Антон разворачивает его лицом к зеркалу, прижимает спиной к себе в тесном объятии. Одна из ладоней оказывается под свитером, вторая жаром сползает ниже. Дима вцепляется взглядом в свое лицо — весь уже под цвет маски. — Чё прям… так что ли? Может хоть на кро-… — Прям так, — отрезает Антон, целуя покрасневшую кромку уха, — Посмотри, какой ты красивый. Настоящий герой. Разве ты ничего не хочешь сказать народу? Он тянет вниз только белье, так что резинка давит у самого основания и постоянно дергается от движения ладони. Неудобно. И стоя тоже не очень-то. Но визуальные ощущения оттесняют все остальные. Наблюдать за этим почти святотатством нестерпимо горячо, и Дима жмурится алыми веками. — Так не пойдет, — с ласковым недовольством цокает над ухом Антон, и высвободив руку из-под свитера, перехватывает ей Диму за подбородок, заставляя смотреть прямо перед собой, — Давай, люди ждут. Все тут ради тебя собрались. Заставляешь ждать, нехорошо.  — Бля, Антон, ну че ты удумал…  Пальцы грубовато пережимают у основания, зубы неожиданно впиваются в загривок. Дима понимает предупреждение без слов. Сглатывает вязко, тянет в легкие загустевший горячий воздух. — Давайте… поговорим? — Молодец, — Антон зализывает укус, оттянув ворот, заодно зацепляет языком побежавшие вниз мурашки. Притирается бедрами к Димиными ягодицам, и, видимо, не удовлетворившись результатом, тянет брюки и белье ниже. — Продолжай. Хочу послушать, что тебе есть сказать, герой, — подначивает под аккомпанемент звякающей пряжки. Вечно он так. Нет бы потрахаться, как нормальные люди, обязательно надо довести Диму до состояния трясущегося осинового листа ещё прелюдией, стыдной донельзя, чтобы выл и выпрашивал.  И Дима продолжает. Заикаясь и глотая окончания, забывая слова и выдумывая несуществующие, местами переходит на чистый экспромт, и Антон одобрительно хмыкает. Правда, в один момент кажется, что он недоволен — тепло исчезает с тела, без прикосновений Диме становится неуютно и морозно, — но длится это всего пару секунд. Потом гремят в спешке опрокинутые предметы. Щелкает крышечка смазки.  *** Скула прижимается к холодной поверхности зеркала. Дима почти не видит своего отражения — затянулось дымкой своего дыхания, неаккуратными мазками разукрасилось в красный. По бокам — отпечатки от пальцев. Монолог его давно прервался, слился в один протяжный скулеж, но несуществующая толпа рукоплещет звуками соприкасающихся тел. Тяжелая подошва ботинок — единственное, что заземляет и дает опору. Сдвинутый на бок плащ ударяет по ногам. — Посмотри на себя, — в этот раз Антон требует, но требование это мягкое, почти любовное, — Посмотри, какой ты восхитительный.  Дима поплывшим взглядом смотрит на куски своего отражения, те, что не скрывает запотевшее и измазанное помадой зеркало, с трудом пытается собрать воедино. Приоткрытый рот, прилипшая ко лбу челка. Свитер сбился, задрался почти до ребер. Стыд. Дима жмурится, плотно смыкает губы. Стыд-стыд-стыд. Антон сжимает волосы на макушке, тянет наверх. — Не так. Посмотри на себя моими глазами. Заметь. В зелени Диме вдруг мнится золото.