Любовь между выстрелами

Сквозь неплотно задернутые шторы в комнату пробивался серый, молочный свет раннего сеульского утра. Где-то вдалеке, за многоэтажками, уже начинал просыпаться город, наполняясь глухим гулом первых машин и отдаленным перестуком колес поезда, но здесь, в маленькой съемной квартире на восьмом этаже, время текло иначе. Оно было вязким, медленным, принадлежащим только им двоим. Тэхен лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел, как спит Кихён. Сын раскинулся на своей половине кровати «звездочкой» — одна нога свесилась с матраса, маленькая ладошка с пухлыми пальцами зарылась в его, Тэхена, подушку, а лицо было безмятежным, как у ангела, которого нарисовали бы на потолке Сикстинской капеллы, если бы ангелы носили пижаму с динозаврами. Тэхен улыбнулся. Эта улыбка была привычной, ежедневной, и она прятала ту хроническую усталость, которая поселилась в его костях еще года три назад. Он тихонько высвободил подушку, подложил сыну свою руку вместо нее — Кихён тут же обхватил её, причмокнул во сне и затих. — «Сладкий мой», — подумал Тэхен, и на сердце стало тепло. Но тепло тут же сменилось привычным, ноющим холодком, стоило ему перевести взгляд на тумбочку, где лежал его телефон и несколько листков бумаги. Счета за квартиру. Квитанция за детский сад. Счет за последний поход к педиатру. И вчерашняя запись в заметках, которую он сделал посреди ночи: «Кихёну нужны новые ботинки на зиму. И куртку посмотреть, из прошлой вырос». Тэхен вздохнул, медленно, бесшумно вытащил руку, и, стараясь не скрипеть старым паркетом, босиком прошлепал на кухню. Холодный кафельный пол заставил его поежиться. Он накинул поверх футболки старый, вытянутый кардиган, который пах домом и ладаном — его собственным, редким, дымно-благородным запахом, который, казалось, въелся в стены этой маленькой квартирки. На кухне он заварил кофе. Черный, крепкий, без сахара. Глядя на коричневую воронку в чашке, он позволил себе минуту слабости. Что, если бы он не ушел тогда от того альфы, который смотрел на его беременность как на досадную ошибку? Что, если бы он смог... Нет. Тэхен мотнул головой, отгоняя эту мысль, как назойливую муху. Он выбрал сам. И никогда об этом не жалел. — Па-а-ап! — донеслось из спальни. Голос Кихёна, еще сонный, но уже командный, разнесся по всей квартире. Тэхен поставил чашку на стол. — Я на кухне! Послышался топот маленьких ног. Кихён появился в дверном проеме: вихрастый, с красной полосой на щеке от складки подушки, в мятой пижаме, где на животе был изображен стегозавр. Он смотрел на Тэхена с хмурой решимостью, копируя выражение лица, которое, видимо, считал «альфа-взглядом». — Я есть хочу! — заявил он. — Кашу. Я сам сварю! Я же альфа! Тэхен подавил усмешку, придав лицу серьезное выражение. Он подошел к сыну и опустился на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. В синих глазах Кихёна горела такая искренняя уверенность, что сердце сжалось от нежности. — Сам? — протянул Тэхен. — А если каша убежит? Альфы, знаешь ли, должны быть еще и хитрыми, чтобы кашу поймать. Кихён на секунду задумался, нахмурив светлые бровки. — А как это, быть хитрым? — А вот так, — Тэхен подхватил сына на руки, тот взвизгнул и засмеялся. — Сначала нужно поймать кастрюлю, потом налить молоко. А я буду главным помощником. Договорились? — Договорились! — Кихён обхватил его за шею, уткнувшись носом в родимое пятно под ухом, которое всегда называл «папина шоколадка». Завтрак прошел в ритуале, отточенном за сотни утренних часов. Тэхен варил кашу, Кихён помогал — переставлял ложки и один раз все же попытался высыпать сахарницу в кастрюлю, но Тэхен успел перехватить. Потом была битва за одежду. — Красную! — Кихён, уже наполовину одетый, отбивался от синий кофты, которую Тэхен держал в руке. — Она теплее, Кихён. На улице холодно. — Нет! Хочу как у альфы! У альф красный! — Кихён надул губы, грозно сдвинув брови. — У какого альфы? — Тэхен присел перед сыном, аккуратно удерживая его за плечи. — У того дяди из парка? У него была красная, да. Но синяя — тоже альфийская. Самый сильный динозавр, тираннозавр, какого цвета? Кихён замер, обдумывая. — Синий? — неуверенно предположил он. — Абсолютно верно! — Тэхен выдохнул с облегчением. — Синий, как наша кофта. Компромисс был найден. Кихён, гордый своей «тираннозавровой» силой, позволил надеть синюю кофту, и они вышли из квартиры. В лифте, пока они спускались, Кихён смотрел на свои ботинки, которые явно стали малы, а потом вдруг поднял глаза и спросил тем спокойным, взрослым тоном, от которого у Тэхена всегда холодело внутри: — Пап, а почему у всех есть отцы, а у меня только ты и дедушка Джин? Лифт дернулся и остановился на первом этаже. Двери открылись, выпуская их в прохладный подъезд. Тэхен поставил сына на пол и снова присел на корточки, поправляя ему воротник куртки. Внутри все оборвалось, но он заставил себя улыбнуться, глядя в эти чистые, невинные глаза. — Так бывает, Кихён, — начал он тихо, пытаясь подобрать слова, — У кого-то один мама и отец, у кого-то отец и папа, а у нас — я, ты и дедушка. Разве нам плохо втроем? Кихён серьезно посмотрел на него, обдумывая ответ. Потом его лицо расплылось в улыбке, и он кинулся Тэхену на шею. — Нет, ты самый лучший папа! — выпалил он. — Потому что играешь в динозавров. А другие папы, наверное, не играют. Тэхен прижал его к себе, пряча влажные глаза в его мягких волосах. — Конечно, сынок, — прошептал он. — Я всегда буду с тобой играть. Они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Солнце только начинало подниматься, окрашивая верхушки домов в розовый цвет. Тэхен крепко держал Кихёна за руку, пока они шли к детскому саду. Мысли о счетах, о ботинках, о новой куртке снова вернулись, но теперь они были приглушены теплом от объятий сына. Он почти дошел до калитки сада, когда его телефон завибрировал. Звонок. Номер больницы. Заведующий отделением. — Алло? — Тэхен взял трубку, настороженно косясь на Кихёна, который уже потянулся к качелям. — Доктор Ким Тэхен? — голос заведующего, сухой и официальный, не предвещал ничего хорошего. — Да, слушаю. — Вам необходимо прибыть в главный корпус к десяти часам утра. Кабинет 312. Вопрос государственной важности. Опоздания не принимаются. — В трубке раздались короткие гудки. Тэхен уставился на телефон, чувствуя, как холодная волна страха поднимается от пяток к затылку. «Вопрос государственной важности»? Что это значит? Он не сделал ничего плохого. Он всего лишь хирург в обычной городской больнице. — Кихён! — позвал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы немножко меняем планы. Он быстро, насколько позволяла паника, набрал номер Чимина. — Чимин-и, привет, ты можешь сейчас говорить? — Тэ? Что случилось? — голос Чимина был сонным, но в нем тут же прорезалась тревога. — Нет, но меня срочно вызывают в главный корпус. Говорят, «вопрос государственной важности». — Тэхен говорил быстро, сбивчиво, чувствуя, как Кихён теребит его за рукав. — О боже, Ким Тэхен, ты всё-таки убил того альфу? — Чимин присвистнул. — Чимин, я серьезно. Ты не мог бы забрать Кихёна с садика и отвести к моему папе? Я позвоню ему, предупрежу. — Конечно, без проблем! Я сейчас приеду. Тэхен снова присел перед Кихёном, который начал хмуриться, чувствуя напряжение папы. — Солнышко, папе нужно срочно на работу. Но сейчас за тобой придет дядя Чимин, и вы вместе поедете к дедушке Джину. Хорошо? Ты же любишь гостить у дедушки. — А ты? — Кихён нахмурился. — Ты тоже поедешь? — Я приду позже, — соврал Тэхен, надеясь, что это окажется правдой. Он поцеловал сына в лоб. — Будь умницей. Защищай дедушку, ладно? — Ладно, — серьезно кивнул Кихён. — Я же альфа. Тэхен проводил его до ворот сада, куда уже заходила воспитательница, и передал его с рук на руки, объяснив ситуацию. Воспитательница кивнула, зная Чимина. Только когда Кихён скрылся за дверью, Тэхен позволил себе выдохнуть. А затем он рванул к остановке, на ходу застегивая пуговицы рубашки, которые успели расстегнуться, пока он возился с сыном. Ветер трепал его темные волосы, а в голове билась одна-единственная мысль: — «Что я сделал? И что теперь со мной будет?» В кармане завибрировало сообщение от Чимина: «Дыши. Все будет хорошо». Тэхен посмотрел на сообщение, закусил губу и побежал быстрее.

***

Тэхен влетел в вестибюль главного корпуса ровно за две минуты до назначенного времени. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели после быстрого бега от остановки. Он на мгновение замер, пытаясь отдышаться, и окинул взглядом знакомое пространство. Главный корпус всегда казался ему слишком помпезным. Высокие потолки, мраморный пол, начищенный до зеркального блеска, строгие таблички на дверях. Здесь пахло не больницей — дезинфекцией и лекарствами, — а чем-то казенным, бумажным, холодным. Обычно Тэхен проходил мимо, направляясь в свое отделение в старом крыле, но сегодня этот запах казался особенно давящим. Он быстро поднялся на третий этаж. Коридор перед кабинетом 312 был пуст, и это настораживало еще больше. Тяжелая дубовая дверь была приоткрыта, изнутри доносились приглушенные голоса. Тэхен глубоко вздохнул, поправил ворот рубашки — пуговица, черт возьми, так и норовила расстегнуться — и постучал. — Войдите, — раздался голос заведующего. Тэхен толкнул дверь и шагнул внутрь. Конференц-зал был просторным, с длинным столом из темного дерева, вокруг которого стояли жесткие стулья. Окна выходили на внутренний двор, и серый утренний свет делал лица людей в помещении какими-то бледными, нездоровыми. Заведующий — мужчина лет пятидесяти пяти, альфа с тяжелым подбородком и вечно недовольным выражением лица — сидел во главе стола, разложив перед собой какие-то бумаги. Рядом с ним, у стены, застыли двое в военной форме. Один — майор, судя по погонам, с лицом, напоминающим каменную маску. Второй — капитан, помоложе, но с таким же холодным, ничего не выражающим взглядом. За столом уже сидели пятеро. Тэхен узнал их всех. Ли Наён, медсестра из реанимации, сидела, вцепившись в свою сумку так, будто это был спасательный круг. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли темные круги — видимо, она тоже не спала этой ночью. Кан Донук, терапевт, с которым Тэхен иногда пересекался на дежурствах, нервно крутил в пальцах ручку. Его запах — нейтральный, омежий, всегда спокойный — сегодня был каким-то кисловатым, с примесью страха. Пак Чонсу, старый фельдшер, единственный альфа среди приглашенных, сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было мрачным, как грозовая туча. Он был самым старшим в этой компании — за пятьдесят, с сединой в коротко стриженных волосах и жесткими морщинами вокруг рта. Чон Минхо, молодой медбрат, с которым Тэхен учился на одном курсе, испуганно озирался по сторонам, теребя край своей форменной куртки. Ю Джихун, анестезиолог, сидел с каменным лицом, глядя в одну точку на столе. Тэхен скользнул взглядом по лицам и почувствовал, как внутри что-то расслабилось. Чимина здесь не было. Значит, его не вызвали. Значит, хоть кто-то из них останется в Сеуле. Сможет присматривать за Кихёном, если что. Сможет… — Проходите, доктор Ким, — голос заведующего выдернул его из мыслей. — Присаживайтесь. Тэхен кивнул и занял свободное место. Мысли о Чимине успокаивали, но где-то на периферии сознания теплилась странная тревога. Он же звонил Чимину, просил забрать Кихёна. А сам Чимин ничего не сказал про вызов. Значит, его действительно не вызывали. Заведующий открыл папку, лежащую перед ним, и начал говорить. Голос его был ровным, механическим, словно он зачитывал сводку погоды. Тэхен слушал, и каждое слово падало в его сознание тяжелым камнем, вызывая глухой, нарастающий звон в ушах. Командировка. Воинская часть номер 7312. Приграничная зона. Срок — от трех месяцев. «От трех месяцев». Эти слова повисли в воздухе, и Тэхен почувствовал, как пол уходит из-под ног. Три месяца. Без Кихёна. Без Сокджина. Три месяца неизвестно где, подчиняясь военным законам. — Решение принято министерством обороны, — закончил заведующий. — Вы отобраны как лучшие кандидатуры. Молодые, здоровые, без тяжелых семейных обстоятельств. — Без тяжелых?! — Ли Наён вскочила, и стул с грохотом отъехал назад. Ее голос дрожал, но в нем была ярость отчаяния. — У меня мать-инвалид, она не может оставаться одна! Вы у нас спрашивали? Заведующий даже не моргнул. Он посмотрел на нее поверх очков тем спокойным, уничтожающим взглядом, который Тэхен так ненавидел в начальстве. — Медсестра Ли, ваша мать будет обеспечена социальным работником. Соответствующее распоряжение уже подписано. — Социальным работником?! — голос Ли Наён сорвался на фальцет. — Кто будет менять ей повязки? Кто будет давать лекарства в три часа ночи? Вы?! — Сядьте, — приказал заведующий, и в его голосе впервые прозвучали стальные нотки. Ли Наён всхлипнула, но осталась стоять, сжимая кулаки. Кан Донук поднялся следом. Он был старше Ли Наён, лет тридцати, и старался держаться спокойнее, но Тэхен видел, как дрожат его пальцы, сжимающие ручку. — Я хочу понять логику, — сказал Донук, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Почему мы? В больнице работают десятки врачей. Есть те, у кого нет детей, нет иждивенцев. Почему выбрали именно нас? Заведующий медленно перевел взгляд на него. — Доктор Кан, — произнес он ледяным тоном, — вы действительно считаете, что я должен перед вами отчитываться? Решение принято не мной. Но если вам интересно — да, вы лучшие. Самые квалифицированные. Молодые. Выносливые. — Он сделал паузу, и его губы искривились в подобии улыбки. — И, смею заметить, не обремененные. — Не обремененные? — у Донука дернулась щека. — У меня мать… — Ваша мать находится в доме престарелых, доктор Кан, — перебил заведующий. — С круглосуточным уходом. Вы навещаете ее раз в две недели. Донук открыл рот, потом закрыл. Сел. Тэхен сжал кулаки под столом. «Не обремененные». У него сын. Четырехлетний сын. Который каждое утро просит кашу и не может уснуть без его колыбельной. Это называется «не обремененный»? — У меня сын, — сказал он, и голос прозвучал глухо, но твердо. — Ему четыре года. Я его единственный родитель. Заведующий посмотрел на него с выражением легкой усталости. — Доктор Ким, насколько мне известно, ваш папа, Ким Сокджин, полностью дееспособен и здоров. Ваш сын не останется без присмотра. — Это не… Договорить Тэхен не успел. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену так сильно, что вздрогнули даже военные. В проеме стоял Чимин. Запыхавшийся, красный, с растрепанными волосами, которые слиплись от пота на лбу. В одной руке он сжимал рюкзак, в другой — телефон, экран которого еще светился. Он был в той же одежде, что и утром, только куртка расстегнута и болтается, а на щеке — странная красная полоса, то ли от ветра, то ли от того, что он тер лицо ладонью. Тэхен уставился на него, и мир вокруг на секунду перестал существовать. Мысли заметались в панике. Чимин здесь. Чимина вызвали. Но как? Когда? Он же вез Кихёна к Сокджину. Он же… он же должен был быть в безопасности. Должен был остаться в Сеуле. Чимин перевел дыхание, и его взгляд встретился с Тэхеном. В глазах друга была такая смесь ужаса, растерянности и какого-то бешеного, отчаянного веселья, что у Тэхена перехватило дыхание. — Извините, — выдохнул Чимин, обращаясь к заведующему. Голос его был прерывистым, с хрипотцой. — Меня… мне только что позвонили. Я не знал. Я вез ребенка…И мне позвонили. Сказали, что я обязан явиться. Я бежал… от самого… Он говорил сбивчиво, путаясь в словах, и Тэхен видел, как его руки дрожат. Чимин никогда не опаздывал. Чимин всегда был собранным, всегда улыбался, всегда знал, что делать. А сейчас он стоял в дверях, растерянный и испуганный, и выглядел таким молодым, таким беззащитным, что Тэхену захотелось вскочить и обнять его. Заведующий медленно поднял голову и посмотрел на Чимина. В его взгляде не было ни капли сочувствия. — Медбрат Пак, — произнес он ледяным тоном. — Вы опоздали на совещание, которое созывает руководство. Надеюсь, вы понимаете, что в армии за подобное полагаются серьезные взыскания. — Я не знал, — повторил Чимин, и в его голосе послышались слезы. — Мне никто не сказал. Я только… — Садитесь, — оборвал его заведующий. — Надеюсь, вы успеете привыкнуть к дисциплине до того, как мы отправимся в часть. Чимин шагнул в зал. Ноги его подкашивались, и он почти упал на стул рядом с Тэхеном. Тэхен схватил его за руку, чувствуя, как дрожит друг. — Ты… — прошептал Тэхен, не в силах сформулировать вопрос. — Потом, — одними губами ответил Чимин. Его пальцы вцепились в запястье Тэхена с такой силой, что, наверное, останутся синяки. — Потом расскажу. Заведующий тем временем продолжал, словно ничего не случилось: — Как я уже сказал, семеро отобраны. Список утвержден. Сбор в восемнадцать ноль-ноль у служебного входа. — Он посмотрел на часы. — Опоздавших доставят военные. Вопросы? Тишина. Только Ли Наён тихо всхлипывает, закрыв лицо руками. Только Минхо тяжело дышит, сглатывая слезы. Только пальцы Чимина сжимают запястье Тэхена так, что кости ноют. — Вопросов нет, — сказал Пак Чонсу, и его голос прозвучал как приговор. — Тогда все свободны. Медики начали подниматься. Тэхен сидел, не в силах пошевелиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чимин рядом с ним тоже не двигался. — Тэ, — прошептал Чимин, когда зал начал пустеть. — Тэ, я не знал. Мне позвонили, когда я вез Кихёна. Я только отдал его твоему папе, зашел в подъезд, и тут звонок. Я думал, что это ты. А там… — он сглотнул. — Там сказали, что если я не явлюсь, меня заберут силой. — Чимин, — Тэхен повернулся к нему, и в горле стоял ком. — Прости. Это из-за меня. Если бы ты не повез Кихёна… — Заткнись, — Чимин сжал его руку еще сильнее. — Ты что, с ума сошел? Какое «из-за тебя»? Я бы в любом случае опоздал, если бы… — Он замолчал, глядя в одну точку на столе. — Если бы они вызвали меня раньше, я бы не смог отвезти Кихёна. Тэхен закрыл глаза. В голове был хаос. Кихён у Сокджина. Чимин едет с ними. Три месяца. Военная часть. Неизвестность. — Мы справимся, — сказал Чимин, и его голос прозвучал тверже. — Мы же справлялись и не с таким. Тэхен открыл глаза, посмотрел на друга и кивнул. Потому что выбора не было. — Справимся, — повторил он, и это слово повисло в пустом кабинете, невесомое и хрупкое, как осенний лист на ветру.

***

Тэхен стоял у двери квартиры папы и не мог заставить себя постучать. Коридор пах старой краской и еще чем-то неуловимо домашним — возможно, тем самым зеленым чаем с юдзу, который Сокджин заваривал каждое утро. Этот запах всегда казался Тэхену самым безопасным местом на свете. Он помнил его с детства: когда болел, когда разбил коленку, когда вернулся домой после того, как альфа, отец Кихёна, сказал ему «иди вон, мне не нужен омега с ребенком». Сокджин тогда молча обнял его, пахнущий чаем и цитрусами, и прошептал: — «Глупый. Я же говорил, что он тебя не достоин. Иди сюда, мой хороший». Теперь Тэхен стоял под этой дверью с рюкзаком за плечами, в котором лежали две смены белья, запасные бинты, которые он прихватил из больницы на всякий случай, и фотография Кихёна, которую сунул во внутренний карман куртки, когда выходил из своей пустой квартиры. Пустой квартиры, в которой он не будет жить три месяца. Мысли путались. Он представлял, как откроет дверь, увидит Кихёна, который бросится к нему с криком «Папа!», увидит Сокджина, который поднимет бровь в своем обычном жесте «что-то случилось, и ты думаешь, я не замечу?». И он должен будет сказать им, что уезжает. Что бросает их. Что бросает отца, который растил его одного, с его собственным четырехлетним сыном. — «Как я могу?» — подумал Тэхен, и рука, занесенная для стука, опустилась. Он прислонился лбом к косяку, чувствуя холод дерева через кожу. В горле стоял ком, который он никак не мог проглотить. Глаза жгло, но слезы не приходили — они застряли где-то глубоко, превратившись в тяжелый, давящий шар. Внутри что-то стукнуло. Топот маленьких ног. Детский смех. А потом — звук, от которого сердце Тэхена пропустило удар. — Это папа! — крикнул Кихён из-за двери. — Я слышал, там папа! Дверь распахнулась. Кихён стоял на пороге в пижаме с динозаврами, той самой, в которой он спал прошлой ночью. В руках он сжимал плюшевого зайца — ушастика, которого Тэхен купил ему в день, когда они переехали в эту квартиру. Заяц был замусолен до состояния серого меха, одно ухо болталось на нитке, но Кихён не расставался с ним никогда. — Папа! — Кихён бросился к нему, обхватив за ноги, и Тэхен инстинктивно опустился на корточки, поймав сына в объятия. Маленькое тельце прижалось к нему, пахнущее детским шампунем и чем-то сладким, возможно, печеньем, которое Сокджин, наверное, дал ему после обеда. Тэхен зажмурился, вдыхая этот запах, и понял, что если сейчас разожмет глаза, то разрыдается. — Я ждал! — Кихён говорил быстро, как всегда, когда был возбужден. — Дедушка сказал, что ты приедешь! А дядя Чимин привез меня, а потом убежал, сказал, что у него работа, а я играл с дедушкой в динозавров, и мы пили какао, и… — Кихён, — голос Сокджина раздался из глубины квартиры, спокойный, но с той ноткой, которая заставляла Тэхена выпрямляться даже сейчас, в двадцать шесть. — Дай папе раздеться. Кихён отпустил его, но тут же схватил за руку и потащил в квартиру. — Папа, дедушка купил печенье с шоколадом! Я тебе покажу! Тэхен позволил увлечь себя, чувствуя, как ноги становятся ватными. Он переступил порог, и квартира папы обняла его привычным теплом. Маленькая прихожая, где на вешалке висели три куртки — его старая, Сокджина и новая, ярко-синяя, Кихёна. Кухня, откуда тянуло имбирем и корицей. Гостиная, где на диване лежал раскрытый планшет с застывшим на паузе мультфильмом про динозавров. Сокджин стоял в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Он был в домашней кофте, серой, мягкой, и домашних штанах, и выглядел таким обычным, таким привычным, что у Тэхена защемило сердце. Седые волосы, аккуратно зачесанные назад, лицо с тонкими морщинами вокруг глаз — такими же, как у самого Тэхена, только глубже, — и эти глаза, которые сейчас смотрели на сына с той спокойной, всезнающей проницательностью, которая всегда пугала и одновременно успокаивала. Сокджин перевел взгляд с лица Тэхена на рюкзак за его плечами, потом снова на лицо. И что-то в его глазах изменилось. Стало жестче. И теплее одновременно. — Кихён, — сказал он, и голос его был ровным, как всегда. — Иди в комнату, поиграй пока. Нам с папой нужно поговорить. — Но я хочу с папой! — Кихён надул губы, все еще держа Тэхена за руку. — Мы поговорим, и папа к тебе придет. — Сокджин опустился на корточки, оказавшись на уровне внука, и его лицо смягчилось. — А ты пока проверь, не сбежал ли тираннозавр из моего телефона. Я его там запер, а ты как самый главный альфа должен проследить. Глаза Кихёна загорелись. Он посмотрел на Тэхена, потом на дедушку, потом снова на Тэхена. — Папа, ты придешь? — Обязательно, — сказал Тэхен, и голос его прозвучал хрипло. — Я приду. Иди. Кихён кивнул, чмокнул Тэхена в щеку, потом подбежал к Сокджину, тоже чмокнул, и убежал в комнату, прихватив с собой зайца. Через секунду оттуда донесся звук включенного телефона и восторженное: «Он здесь! Он не сбежал!». Сокджин выпрямился и посмотрел на Тэхена. Взгляд его был тяжелым, но не злым. Он ничего не сказал, просто кивнул в сторону кухни и первым вошел туда. Тэхен последовал за ним, чувствуя, как каждый шаг дается с трудом. Кухня была маленькой, уютной, с окном, выходящим во двор, где росли старые деревья. На столе стояли две чашки — Сокджин, видимо, уже заварил чай, ожидая сына. Третья, маленькая, с динозавром на боку, была отставлена в сторону — для Кихёна, когда какао остынет. Сокджин сел за стол, жестом предложил Тэхену сесть напротив. Тэхен опустился на стул, снял рюкзак и поставил его рядом. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых настенных часов и приглушенными звуками мультфильма из гостиной. Сокджин взял чайник, налил в две чашки. Зеленый чай с юдзу. Запах разлился по кухне, теплый, успокаивающий, но сегодня он не мог пробиться сквозь ледяной ком в груди Тэхена. — Ну, — сказал Сокджин, пододвигая чашку к сыну. — Рассказывай. Тэхен смотрел на чашку, на тонкий пар, поднимающийся над поверхностью, и не мог вымолвить ни слова. Все слова, которые он готовил по дороге, все объяснения, которые прокручивал в голове, — все исчезло. Осталась только голая, пугающая правда, которую он не знал, как произнести. — Пап, — начал он, и голос сорвался. Он прочистил горло, сжал руки на коленях, чтобы они не дрожали. — Пап, меня отправляют в командировку. Сокджин молчал. Ждал. — В воинскую часть, — продолжил Тэхен, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он выталкивал их из себя. — На границе. На три месяца. Нас семеро. Меня… меня выбрали вместе с Чимином. Мы уезжаем сегодня вечером. Сокджин не шевелился. Его лицо оставалось спокойным, только пальцы, лежащие на столе, медленно сжались в кулак. — Сегодня, — повторил Сокджин, и это было не вопросом. — Сегодня, — эхом отозвался Тэхен. Тишина. Часы тикали. Где-то в гостиной Кихён что-то радостно крикнул игрушечному тираннозавру. — А Кихён? — спросил Сокджин, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме спокойствия. — Ты подумал о Кихёне? — Я только о нем и думаю! — Тэхен вскинул голову, и голос его прозвучал громче, чем он хотел. — Но что мне делать, пап? Что мне сделать? Сказать «нет»? Там были военные, пап. С автоматами. Они сказали — если откажемся, поедем в наручниках. Что мне было делать? Что?! Слова вылетали из него, как пули, и вместе с ними наружу рвалось то, что он сдерживал весь день — паника, страх, отчаяние. Он сжал чашку так сильно, что побелели костяшки. — Я не могу оставить Кихёна, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я не могу его бросить. Он же… он же каждый вечер просит меня спеть ему. Он просыпается по ночам и зовет меня. А я… я не буду с ним три месяца. Три месяца, пап. Он забудет меня. Он подумает, что я его бросил. Как тот… — он запнулся, не в силах произнести это вслух. Сокджин встал. Медленно, тяжело. Он подошел к окну, повернулся спиной к Тэхену, и Тэхен видел, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Спина папы, всегда такая прямая, сейчас казалась хрупкой, почти сломленной. — Пап, — тихо сказал Тэхен. — Пап, прости меня. — Не смей. — Сокджин резко обернулся. Его лицо было бледным, но глаза горели. — Не смей извиняться. Ты что, сделал что-то плохое? Ты спасаешь людей, Тэхен. Ты врач. Ты нужен там. — Но Кихён… — А Кихён будет со мной! — голос Сокджина стал жестче, и в нем послышались те нотки, которые Тэхен помнил с детства — когда папа защищал его от всего мира. — Я вырастил тебя одного, Тэхен. Я справлюсь и с ним. Неужели ты думаешь, что я такой старый и немощный, что не могу понянчиться с собственным внуком? — Пап, я не… — Не смей плакать, — сказал Сокджин, и его голос вдруг стал тихим, почти шепотом. Он подошел к Тэхену, сел рядом и обнял его за плечи. — Ты папа. Ты должен быть сильным. Для Кихёна. И для себя. Тэхен уткнулся лицом в плечо отца, и его прорвало. Рыдания выходили из него беззвучно, сотрясая тело, вырываясь из груди судорожными толчками. Он плакал так, как не плакал много лет — с тех пор, как тот альфа вышвырнул его из своей жизни. Сокджин не говорил ни слова, просто гладил его по голове, по волосам, по спине, и его рука была тяжелой и теплой. — Глупый, — сказал Сокджин, когда рыдания начали стихать. — Я справлюсь. Кихён будет в порядке. — Он отстранился, взял лицо Тэхена в ладони, заглянул в глаза. — А ты там береги себя. Вернешься — целым, живым. Понял? Тэхен кивнул, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Сокджин протянул ему салфетку, и Тэхен высморкался, чувствуя себя маленьким мальчиком, который разбил коленку. — Умойся, — сказал Сокджин. — И иди к сыну. Он ждет. Тэхен встал, прошел в ванную, умылся холодной водой. В зеркале на него смотрело бледное лицо с красными глазами и припухшими губами. Он глубоко вздохнул, выдохнул, взял себя в руки. Папа прав. Он должен быть сильным. Ради Кихёна. Он вышел из ванной и направился в гостиную. Кихён сидел на ковре, окруженный игрушечными динозаврами. В одной руке он держал тираннозавра, в другой — стегозавра, и его лицо было сосредоточенным до смешного. — Стегозавр победил! — объявил он, когда Тэхен вошел. — Потому что он самый сильный! — Тираннозавр обидится, — сказал Тэхен, присаживаясь на ковер рядом с сыном. — А тираннозавр спит, — серьезно ответил Кихён. — Он устал. Тэхен улыбнулся, и улыбка эта была горькой. — Кихён, — сказал он. — Иди сюда. Кихён послушно подполз и устроился у него на коленях, прижимая к груди стегозавра. Тэхен обнял его, чувствуя, как маленькое тельце доверчиво прижимается к нему. — Помнишь, я говорил, что уезжаю на работу? — начал он. Кихён кивнул, и его лицо стало настороженным. — Я уеду сегодня. Надолго. На несколько месяцев. — Тэхен старался говорить спокойно, ровно, чтобы не напугать сына. — Ты останешься с дедушкой. Он будет заботиться о тебе. — А ты? — Кихён нахмурился, и его маленькие пальцы вцепились в рубашку Тэхена. — А ты вернешься? — Обязательно, — Тэхен посмотрел ему в глаза. — Обязательно вернусь. Ты же мой самый главный альфа. Я не могу оставить тебя навсегда. Кихён смотрел на него долгим, серьезным взглядом, и в его глазах Тэхен видел себя — такого же упрямого, такого же не готового отпускать. — Ты обещаешь? — спросил Кихён. — Обещаю, — сказал Тэхен. Кихён кивнул, как будто принимая что-то важное решение. А потом обнял Тэхена за шею, прижался щекой к его щеке и прошептал: — Я буду ждать. И дедушку защищать. Тэхен зажмурился, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. Он поцеловал сына в лоб, в щеки, в нос, впитывая этот момент, запоминая тепло маленького тела, запах детского шампуня, шелковистость волос. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Ты знаешь? — И я тебя люблю, — ответил Кихён, и это было самым важным, что Тэхен слышал в своей жизни. Когда он вышел из гостиной, Сокджин ждал его в прихожей. В руках он держал пакет — объемный, тяжелый. — Возьми, — сказал он, протягивая его Тэхену. — Бутерброды. Яблоки. Термос с чаем. И твое любимое печенье. То, с шоколадной крошкой. Тэхен взял пакет, и его руки дрогнули. В этом пакете была вся любовь папы, которую он не мог выразить словами. — Пап, я… — начал он, но Сокджин перебил. — Иди. — Голос отца был твердым, но Тэхен видел, как дрожат его губы. — И не вздумай геройствовать. Ты врач, а не солдат. Понял? — Понял, — кивнул Тэхен. Сокджин шагнул к нему и обнял. Крепко, по-мужски, так, что захрустели кости. — Возвращайся, — прошептал он в самое ухо. — Живым. Целым. Слышишь? — Слышу, — прошептал Тэхен в ответ. Они стояли так несколько секунд, а потом Сокджин отстранился, отвернулся и сделал шаг назад. — Иди, — повторил он, не глядя на сына. Тэхен открыл дверь, вышел в подъезд. И уже на лестничной площадке услышал, как Кихён спрашивает Сокджина: — Дедушка, а почему папа плакал? Сокджин помолчал, а потом ответил тихо, но так, что Тэхен расслышал каждое слово: — Взрослые тоже иногда плачут, Кихён. Тэхен бежал вниз по лестнице, не разбирая дороги, сжимая в руках пакет с бутербродами, и чувствовал, как слезы снова застилают глаза. Но теперь это были не слезы отчаяния. Это были слезы благодарности. Благодарности отцу, который всегда был рядом. И сыну, который ждал его. Он выбежал на улицу, вдохнул холодный воздух, и мир вокруг показался ему одновременно страшным и полным надежды. Три месяца. Он выдержит. Ради них.