Любовь между выстрелами

Тэхен стоял у служебного входа больницы и смотрел на серое, низкое небо. Было семнадцать сорок. До отправления оставалось двадцать минут, но он пришел раньше — не мог больше сидеть в пустой квартире, где каждая вещь напоминала о Кихёне. Он пришел и встал у стены, в тени козырька, наблюдая, как собираются остальные. Ли Наён пришла первой. Она была в длинном пуховике, с огромной сумкой, из которой торчал угол одеяла. Глаза у нее были красные, но она не плакала — просто стояла, вцепившись в лямку сумки, и смотрела в землю. Кан Донук появился через пять минут. Он курил, нервно, глубоко затягиваясь, и каждый раз, когда выдыхал дым, его плечи поднимались и опускались, будто он сбрасывал тяжелый груз. Увидев Тэхена, он кивнул, но подходить не стал. Чон Минхо приехал на такси. Он вылез из машины с двумя сумками — одна явно была медицинской, вторая — спортивной, потертой, с надписью на английском, которую Тэхен не смог разобрать. Минхо огляделся, увидел остальных, и его лицо исказилось в жалкой, дрожащей улыбке. — Мы… мы же вернемся, да? — спросил он, подходя ближе. Никто не ответил. Ю Джихун подошел молча, встал чуть в стороне, засунув руки в карманы длинного пальто. Его лицо было каменным, но Тэхен заметил, как он покусывает губу — раз за разом, почти механически. Пак Чонсу появился последним из «старых». Он шел размеренным шагом, с одним рюкзаком за плечами, и выглядел так, будто собрался не на три месяца в приграничную воинскую часть, а на субботнюю рыбалку. Он окинул взглядом собравшихся, хмыкнул и встал рядом с Ли Наён, положив тяжелую ладонь ей на плечо. — Держись, — сказал он коротко. Ли Наён кивнула, не поднимая головы. Тэхен смотрел на часы. Пятьдесят три. Пятьдесят пять. Пятьдесят семь. Где Чимин? Он уже собрался достать телефон, когда из-за угла выскочила знакомая фигура. Чимин бежал, волоча за собой здоровенную сумку на колесиках, которая подпрыгивала на каждой неровности асфальта. Его куртка была расстегнута и развевалась на ветру, волосы растрепались, а лицо было красным от быстрого бега. — Я… — выдохнул он, подлетая к Тэхену, — я… успел? — Успел, — сказал Тэхен, и это слово прозвучало так странно в этом контексте, что они оба на секунду замерли. Успел. Успел к отправке в неизвестность. Какая ирония. Чимин согнулся пополам, упершись руками в колени, пытаясь отдышаться. — Я думал… — сказал он между вдохами, — думал, что успею забежать домой, переодеться… а там… — он махнул рукой, — а там мама. Она узнала. Начала плакать. Я не мог… я не мог уйти, пока она не успокоилась. — А отец? — спросил Тэхен. — Отец молчал, — Чимин выпрямился, и его лицо было серьезным, каким Тэхен редко его видел. — Он просто сказал: «Возвращайся». И всё. — Чимин посмотрел на Тэхена. — А ты? Как Кихён? — Плохо, — честно сказал Тэхен. — Очень плохо. Но мой папа справится. Он всегда справляется. Чимин кивнул, и в этот момент ровно в восемнадцать ноль-ноль со стороны парковки послышался тяжелый, нарастающий гул. Грузовик. Он вывернул из-за угла медленно, грузно, как какое-то доисторическое животное. Это был Урал — огромный, грязный, с высокими бортами и брезентовым тентом, натянутым на металлические дуги. Колеса были в засохшей грязи, будто машина уже успела побывать в таких местах, где асфальт — только легенда. Грузовик остановился в десяти метрах от группы медиков. Двигатель заглох с тяжелым кашлем, и наступила тишина — звенящая, напряженная. Из кабины выпрыгнул водитель. Сержант, лет сорока, с лицом, изрезанным морщинами, и шрамом, который тянулся от скулы к уху. Он был в полевой форме, грязных берцах, и от него за версту несло табаком, потом и еще чем-то металлическим, военным — запахом альфы, который привык командовать и не терпел возражений. Сержант окинул медиков взглядом — быстрым, оценивающим, как на рынке скота. Сплюнул на асфальт. — Построиться! — рявкнул он, и голос его прозвучал так, что у Тэхена инстинктивно выпрямилась спина. Медики зашевелились, неуклюже выстраиваясь в неровную линию. Тэхен оказался между Чимином и Ли Наён. Он чувствовал, как дрожит девушка, и сам с трудом сдерживал дрожь в коленях. Сержант прошел вдоль строя, сверяясь с бумагой, которую держал в руке. Остановился напротив каждого, задержал взгляд, оценил. Когда он подошел к Кан Донуку, тот попытался выпрямиться, но его плечи все равно были напряжены, как струны. — Доктор Кан? — спросил сержант, заглядывая в бумагу. — Да, — ответил Донук, и голос его прозвучал хрипло. Сержант кивнул и двинулся дальше. Когда он дошел до конца строя, вернулся в центр и снова окинул всех взглядом. — Мы гражданские, — вдруг сказал Кан Донук, и его голос прозвучал громче, чем, наверное, он сам ожидал. — Мы не подписывали никаких контрактов. У нас есть права. Мы имеем право отказаться. Сержант медленно повернул голову в его сторону. И сделал шаг. Один шаг. Но этого хватило, чтобы запах альфы — табак, металл, пот — ударил в нос с утроенной силой. Тэхен почувствовал, как инстинкты омеги сжимаются в комок, заставляя опустить глаза, замереть, не дышать. Сержант остановился напротив Донука. Смотрел на него сверху вниз — Донук был выше, но сейчас казался маленьким, съежившимся. — Я сказал, — произнес сержант, и голос его был тихим, но в этой тишине он звучал как раскат грома, — грузитесь. Донук открыл рот, но не сказал ни слова. Его лицо побледнело, а руки задрожали. Он опустил взгляд. Сержант ждал еще секунду, потом развернулся и направился к грузовику. — По одному! Живо! Медики начали двигаться. Тэхен помог Ли Наён забраться в кузов — она была такой бледной, что казалось, вот-вот упадет в обморок. Подсадил Чимина, который молча забросил свою сумку на колесиках внутрь. Потом забрался сам. Внутри грузовика было темно, пахло брезентом, соляркой и еще чем-то затхлым, старым. Вдоль бортов тянулись жесткие деревянные скамьи, на которых едва хватало места для шестерых. В тенте было маленькое окошко — грязное, затянутое пленкой, сквозь которое пробивался серый свет. Тэхен сел рядом с Чимином, прижавшись плечом к его плечу. Напротив устроились Ли Наён и Пак Чонсу, рядом с ними — Кан Донук, который все еще был бледным, и Чон Минхо, который не переставал теребить лямку своей сумки. Ю Джихун сел в углу, у самого окошка, и смотрел куда-то в одну точку. Двигатель взревел. Грузовик дернулся, и медиков качнуло вперед. Поехали. Сначала было просто неудобно. Грузовик трясло на каждой кочке, и жесткие скамьи больно врезались в бедра. Тэхен пытался найти положение, в котором можно было бы сидеть более-менее сносно, но это было невозможно. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, каждый поворот заставлял хвататься за борт. Через час тряска стала привычной. Через два — Тэхен перестал замечать боль. В грузовике было тихо. Не той тишиной, которая бывает, когда люди отдыхают или думают о чем-то своем, а той, давящей, тяжелой тишиной, когда каждый боится сказать лишнее слово, потому что не знает, что его ждет. Только всхлипывания Ли Наён нарушали этот мрачный покой — она плакала тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в воротник пуховика. Пак Чонсу сидел рядом с ней, не говоря ни слова, но его рука лежала на ее плече — тяжелая, надежная, и это было единственным, что, казалось, удерживало девушку от полной истерики. Чимин придвинулся к Тэхену и шепнул почти в самое ухо: — Нас везут как скот на убой. Тэхен не ответил. Он смотрел в маленькое окошко на серое небо, которое медленно темнело, переходя в свинцовые сумерки. Где-то там, далеко позади, остался Кихён. Его сын. Который сейчас, наверное, пьет какао с Сокджином и смотрит мультик про динозавров. Который, может быть, уже забыл, что папа уехал. Или не забыл — и сидит у окна, ждет, когда знакомая фигура появится во дворе. Чон Минхо, сидевший через одного от Тэхена, вдруг тихо спросил: — Думаете… мы вернемся? Голос его дрожал, и в этом дрожании было что-то такое детское, беззащитное, что у Тэхена сжалось сердце. Пак Чонсу, старый фельдшер, который до этого молчал, поднял голову. Его лицо было суровым, но в глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на жалость. — Не знаю, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, как удар по наковальне. — Но если будешь ныть — точно не вернешься. Минхо замолчал, и тишина снова опустилась на кузов, тяжелая, удушающая. Тэхен закрыл глаза. Тряска убаюкивала, несмотря на жесткую скамью и холод, который проникал сквозь куртку. Он попытался представить, что будет через три месяца. Как он вернется в Сеул, как откроет дверь квартиры Сокджина, как Кихён бросится к нему с криком «Папа!». Как они будут играть в динозавров, и Сокджин заварит зеленый чай, и всё станет как прежде. Но перед глазами стояло другое: сержант со шрамом на скуле, военные с автоматами, ледяной голос заведующего: «Опоздавших доставят военные». И где-то глубоко внутри, в самом темном углу сознания, шевелился страх — липкий, холодный, от которого хотелось сжаться в комок и исчезнуть. Рядом Чимин вздохнул и привалился к его плечу. — Тэ, — прошептал он, — ты как? — Нормально, — ответил Тэхен. — А ты? — Врешь, — сказал Чимин, и в его голосе послышалась слабая, горькая усмешка. — Я тоже вру. Тэхен открыл глаза и посмотрел на друга. В полумраке кузова лицо Чимина казалось бледным, почти призрачным, но глаза горели — тем упрямым, живым огнем, который Тэхен так любил в нем. — Мы справимся, — сказал Чимин, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. — Справимся, — ответил Тэхен, и в этот момент грузовик дернулся, затормозил, и двигатель заглох. Тишина. Такая внезапная, такая полная, что зазвенело в ушах. А потом — голос снаружи, резкий, командный: — Выходим! Тэхен посмотрел на Чимина. Чимин посмотрел на него. — Ну, — сказал Чимин, и его губы дрогнули в попытке улыбнуться, — добро пожаловать в ад. Они начали выбираться из кузова, и холодный ветер ударил в лица, принося с собой запах хвои, сырой земли и чего-то еще — металлического, тревожного. Впереди, в серых сумерках, маячили бетонные стены и вышки с прожекторами. Воинская часть номер 7312. Ночь ударила в лицо холодом, как только Тэхен спрыгнул из кузова. Воздух здесь был другим. Не сеульским — влажным, тяжелым от хвои и сырой земли, — а каким-то чужим, неуютным. Ветер дул с севера, пронизывал куртку насквозь, заставляя зубы стучать. Тэхен запахнулся плотнее, оглядываясь по сторонам, и чувство реальности начало медленно, болезненно возвращаться. Ворота части возвышались перед ними — бетонные монолиты, серые, холодные, утыканные колючей проволокой. По углам — вышки с прожекторами, которые пока не горели, но угадывались в темноте как черные силуэты на фоне свинцового неба. Над воротами — табличка с номером части и эмблемой: черный дракон, свернувшийся кольцом, с оскаленной пастью. Фонари у входа горели тусклым желтым светом, выхватывая из темноты лица медиков — бледные, осунувшиеся, с глазами, полными страха. За воротами угадывались строения — казармы, административные корпуса, какие-то ангары. И везде — солдаты. Они двигались между зданиями, молчаливые, быстрые, с автоматами за спиной. Никто не смотрел на медиков, но Тэхен чувствовал их присутствие — тяжелое, давящее, как запах оружейной смазки, который смешивался с воздухом. — Построиться! — рявкнул сержант, и медики снова выстроились в неровную линию, ежась от холода и страха. Сержант окинул их взглядом, что-то буркнул себе под нос и жестом приказал следовать за ним. Они прошли через ворота — Тэхен на секунду задержался, чувствуя, как взгляды часовых скользят по нему, оценивают, запоминают, — и оказались на плацу. Огромная площадка, залитая асфальтом, с разметкой для строевой подготовки. Вокруг — несколько зданий, все одинаково серые, безликие, с маленькими окнами, за которыми не видно света. — Стоять! — скомандовал сержант, и они замерли. Холод пробирал до костей. Тэхен переступил с ноги на ногу, пытаясь согреться. Рядом Чимин дрожал, но не от холода — от напряжения. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию. Из здания штаба — самого высокого, с колоннами у входа — вышел человек. Он был в военной форме, но без оружия, с красным крестом на рукаве. Лет тридцати восьми — сорока, омега, с добрым, открытым лицом, которое совершенно не вязалось с этим серым, холодным местом. Его волосы были коротко стрижены, но на висках уже пробивалась седина, а когда он улыбнулся — а он улыбнулся, широко, искренне, так, что на щеках появились ямочки, — Тэхен почувствовал, как внутри что-то ослабевает. Запах — корицы, теплой, пряной, уютной — разливался вокруг, согревая лучше любой куртки. — Наконец-то! — воскликнул он, подходя к строю. Его голос был громким, радостным, совершенно неуместным здесь. — Целых семь человек! Праздник! Я тут один загибаюсь уже год. Он подбежал к первому в строю — Пак Чонсу, — схватил его руку и энергично потряс. — Доктор Чон Хосок, начальник медслужбы части! — представился он. — А вы, наверное, Пак Чонсу? Старший группы? — Так точно, — ответил Чонсу, и его суровое лицо чуть смягчилось под напором этой улыбки. Хосок двинулся дальше. Подошел к Ли Наён, которая все еще была бледной и дрожащей, и его лицо стало чуть серьезнее. — Медсестра Ли? — спросил он тихо. — Не бойтесь. Здесь не так страшно, как кажется. Мы справимся. Ли Наён кивнула, и ее губы дрогнули в слабой, робкой улыбке. Хосок пожал руку Кан Донуку, Чон Минхо, Ю Джихуну. Подошел к Чимину, улыбнулся еще шире. — Пак Чимин? Медбрат? Отлично! У меня как раз руки не хватает на перевязках. Чимин выдавил улыбку, но Тэхен видел, как дрожат его пальцы. Хосок повернулся к Тэхену, и его глаза на секунду задержались на его лице — оценивающе, но без неприязни. — Доктор Ким Тэхен? Хирург? — Он присвистнул. — Молодой. Но нам такие нужны. Добро пожаловать, доктор Ким. Он пожал Тэхену руку, и ладонь его была теплой, сухой, уверенной. — Спасибо, — сказал Тэхен, и его голос прозвучал хрипло. Хосок отпустил его руку и повернулся к строю, хлопнув в ладоши. — Так! Пойдемте, покажу лазарет. По дороге расскажу, что и как. — Он уже сделал шаг, но вдруг замер и обернулся к зданию штаба. — А, чуть не забыл. У нас тут есть еще один… — он запнулся, подбирая слово, — важный человек. Из штаба вышли двое. Первый — Тэхен узнал его сразу. Мин Юнги. Тот самый майор, который стоял у стены в конференц-зале. Здесь, при свете фонарей, он выглядел еще более внушительным — высокий, худой, с острыми скулами и тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Его форма сидела идеально, погоны блестели, а запах — можжевельник, сухой, терпкий — разливался вокруг, заставляя инстинкты омеги сжиматься. Юнги окинул медиков взглядом — быстрым, равнодушным, как будто оценивал партию груза — и остановился на Чимине. На секунду дольше, чем на остальных. Тэхен заметил это краем глаза, но не придал значения. А потом из штаба вышел второй. Тэхен услышал его раньше, чем увидел. Тяжелые, размеренные шаги по бетонным ступеням. И запах — мускус, тяжелый, животный, первобытный. Он ударил в ноздри раньше, чем Тэхен успел подготовиться, и инстинкты омеги сработали мгновенно — сердце пропустило удар, дыхание перехватило, по спине побежали мурашки. Он поднял глаза. Капитан Чон Чонгук. Он был в идеальной полевой форме — ни одной складки, ни одного пятнышка. Погоны капитана, нашивка отряда специального назначения «Когти» на рукаве. Он был высоким — выше Юнги, выше Хосока, — широкоплечим, с мощной грудью и узкой талией. Форма облегала его тело, как вторая кожа, и каждое движение было точным, выверенным, хищным. Но не это заставило Тэхена замереть. Лицо. У Чонгука было лицо, которое не вязалось с формой, с погонами, с этим холодным, жестоким местом. Красивое — слишком красивое для военного. Тонкие, изящные черты, четкая линия скул, полные губы, которые сейчас были сжаты в жесткую, непроницаемую линию. И глаза — темные, глубокие, с тяжелым, немигающим взглядом, который сканировал пространство, оценивал, взвешивал. В них не было ничего, кроме холода и контроля. Чонгук спустился по ступеням, и каждый его шаг отдавался в груди Тэхена глухим, тяжелым ударом. Он остановился напротив строя, и его взгляд скользнул по лицам медиков — быстро, как лезвие ножа. Тэхен чувствовал этот взгляд на себе, хотя Чонгук еще не дошел до него. Чувствовал, как кожа под курткой покрывается мурашками, как инстинкты кричат: «опасность, альфа, доминант, беги». Но он не побежал. Он стоял, сжав кулаки в карманах куртки, и смотрел прямо перед собой. Чонгук прошел вдоль строя, и Тэхен слышал, как за спиной Чимин сглатывает, как Ли Наён задерживает дыхание. Когда Чонгук остановился напротив него, Тэхен почувствовал запах мускуса с новой силой — удушающий, властный, заставляющий колени подгибаться. Он посмотрел на Чонгука. Чонгук смотрел на него. Взгляд был долгим, тяжелым, изучающим. Чонгук смотрел на его лицо — на глаза, на губы, на линию челюсти, — и в этом взгляде не было ничего личного. Только оценка. Только анализ. «Слабый? Сильный? Опасность? Не опасность?» Тэхен заставил себя не отводить взгляд. Он смотрел в эти темные, холодные глаза и чувствовал, как внутри закипает что-то — не страх, нет, что-то другое. Злость? Вызов? Он не знал. Но он не опустил глаза. Чонгук сделал шаг назад и повернулся к строю. — Вы здесь не в санатории, — произнес он, и его голос — низкий, глубокий, с металлическими нотками — разнесся над плацем, заставляя всех выпрямиться. — Здесь воинская часть. Военные законы. Подъем в шесть ноль-ноль, отбой в двадцать три ноль-ноль. За пределы части — только с разрешения командования. Если что-то непонятно — спрашивайте у доктора Чона. — Он кивнул в сторону Хосока. — Нарушите приказ — отвечать будете передо мной лично. Он замолчал, давая словам осесть. Тишина стояла такая, что Тэхен слышал, как ветер шелестит сухой травой где-то за забором. — Вопросы? — спросил Чонгук. Никто не ответил. Чонгук снова повернулся к строю, и его взгляд снова нашел Тэхена. Задержался. На секунду — всего на секунду — в холодных глазах мелькнуло что-то. Интерес? Вызов? Тэхен не успел понять. — Доктор Ким? — голос Чонгука был ровным, безразличным. — Сколько вам? Тэхен выпрямился, чувствуя, как взгляды всех присутствующих — и медиков, и военных — обращаются на него. — Двадцать шесть, капитан, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Чонгук чуть склонил голову, и на его губах — на секунду, едва заметно — мелькнуло подобие усмешки. — Двадцать шесть, — повторил он, и в его голосе послышалась легкая, ленивая насмешка. — И уже хирург. — Он сделал паузу, и его взгляд скользнул по фигуре Тэхена — оценивающе, с легким пренебрежением. — Видимо, в Сеуле перебор с кадрами, раз самых зеленых присылают в поля. Кто-то из медиков нервно хихикнул. Тэхен не знал, кто — может, Минхо, может, Донук. Он слышал только стук собственного сердца в ушах и чувствовал, как кровь приливает к лицу. «Зеленых». Это слово ударило больнее, чем должно было. Тэхен знал, что он молод. Знал, что опыта у него меньше, чем у старых хирургов. Но он работал, учился, не спал ночами, чтобы стать лучшим. И сейчас, стоя на этом холодном плацу, под взглядом альфы, который смотрел на него как на пустое место, он чувствовал, как в груди закипает глухая, горячая злость. — Я справлюсь с любой задачей, капитан, — сказал он, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Чонгук смотрел на него еще пару секунд. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Или раздражение? — но он ничего не сказал. Развернулся и, не оглядываясь, направился обратно в штаб. Юнги бросил быстрый взгляд на медиков, задержался на Чимине — и тоже ушел. Хосок, который все это время стоял в стороне, наконец выдохнул. Он подошел к медикам, и его лицо было виноватым. — Не обращайте внимания, — сказал он, понизив голос. — Он… суровый, но хороший командир. Справедливый. — Он оглядел бледные лица. — Пойдемте. Покажу лазарет. Там тепло. Он повел их за собой, и Тэхен двинулся следом, чувствуя, как ноги становятся ватными. Рядом Чимин шепнул: — Этот капитан…интересно, он всегда такой? — Не знаю, Чимин, — ответил Тэхен, и его голос прозвучал глухо. Он оглянулся на здание штаба, где исчез Чонгук, и внутри что-то сжалось. Не от страха. От чего-то другого — темного, горячего, непонятного. От вызова. От злости. Или от чего-то еще, чему он не хотел давать имя. Лазарет оказался в отдельном здании — небольшом, но ухоженном. Внутри пахло дезинфекцией, лекарствами и еще чем-то теплым, жилым. Хосок провел их по коридорам, показывая операционную, палаты, аптеку. — Работы много, — говорил он, и его голос был деловым, но доброжелательным. — Учения скоро начнутся, так что готовьтесь. Раненые будут. Но мы справимся. Я здесь уже год, и ничего, жив пока. Он остановился у двери в небольшой кабинет, где стояли несколько столов и стульев. — Здесь будете оформлять документы. А сейчас — отдыхать. Завтра с утра — инструктаж. — Он посмотрел на часы. — У вас есть час, чтобы разобрать вещи. Потом — отбой. — Доктор Чон, — спросил Чимин, — а где мы будем жить? — В казарме, — ответил Хосок. — Отдельная не часть для медиков. Не люкс, но жить можно. — Он улыбнулся, и в его улыбке была такая искренняя теплота, что Тэхен на секунду поверил, что здесь, в этом сером, холодном месте, может быть что-то человеческое. — Отдыхайте. Завтра будет тяжелый день. Он ушел, и медики остались одни. Ли Наён села на стул и уткнулась лицом в ладони. Кан Донук стоял у окна, глядя в темноту. Минхо перебирал вещи в сумке, не глядя на остальных. Чимин подошел к Тэхену, и его лицо было бледным, но в глазах горел какой-то странный, почти веселый огонек. — Ну, — сказал он, — капитан этот… Чонгук. Он на тебя так смотрел, будто хотел съесть. Или пристрелить. Я не понял. Тэхен посмотрел на друга и покачал головой. — Не говори глупостей. — Я серьезно, — Чимин понизил голос. — Он на всех смотрел как на пустое место, а на тебя — по-другому. Я заметил. — Тебе показалось, — сказал Тэхен, но внутри что-то дрогнуло. Он вспомнил этот взгляд — тяжелый, изучающий, и то, как Чонгук сказал: «Самых зеленых присылают в поля». И злость снова поднялась в груди, горячая, обжигающая. — «Я тебе покажу, какой я зеленый», — подумал он, глядя в темное окно, за которым угадывались силуэты вышек и колючая проволока. Впереди были три месяца. Три месяца, чтобы доказать этому высокомерному капитану, что он чего-то стоит. Три месяца, чтобы вернуться домой. К Кихёну. К Сокджину. К жизни. Тэхен сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, и пообещал себе: он выдержит. Чего бы это ни стоило.