Любовь между выстрелами

Квартира Чонгука в Сеуле находилась на двенадцатом этаже, с большими окнами, выходящими на восток. По утрам здесь было особенно красиво — солнце поднималось из-за крыш, заливало комнаты золотистым светом, и Тэхен, просыпаясь первым, любил сидеть на подоконнике, смотреть, как просыпается город, и пить кофе. Чонгук называл это «ритуалом счастья» и каждый раз, когда видел Тэхена у окна, подходил, обнимал со спины, целовал в макушку и говорил: «С добрым утром». Переезд случился в конце февраля, когда снег в городе начал таять, превращая улицы в зеркальные реки, отражающие неоновые вывески и торопливых прохожих. Тэхен помнил этот день до мельчайших подробностей: как они стояли посреди пустой квартиры, держась за руки, и смотрели, как лучи заходящего солнца ложатся на голые стены. Как Чонгук сказал: «Теперь это наш дом». Как Кихён, которому только что исполнилось шесть, носился по комнатам, хлопая дверями и крича: «Папа, здесь будет моя комната? А здесь будет гостиная? А здесь мы будем смотреть телевизор?» — Здесь будет всё, что ты захочешь, — ответил тогда Чонгук, подхватывая сына на руки. — Всё-всё? — Кихён вытаращил глаза. — Всё-всё. — Тогда я хочу динозавра. Настоящего. — Динозавров придётся подождать, — усмехнулся Тэхен, подходя к ним. — Они ещё не изобрели машину времени. — А когда изобретут, я первый куплю тебе динозавра, — серьёзно сказал Чонгук, глядя на Кихёна. Кихён засмеялся, обнял их обоих, и они стояли так посреди пустой квартиры, и это был момент, который Тэхен запомнил навсегда. Потому что в этот момент он понял: у них есть дом. Настоящий. Свой. Год пролетел незаметно. Чонгук быстро влился в новую должность — кабинет в штабе, стопки бумаг, совещания, отчёты. Иногда он скучал по полям, по ветру, по тому чувству, когда рядом с тобой твои бойцы, и вы — единое целое. Но каждый вечер, возвращаясь домой, он забывал обо всём. Потому что его встречал Тэхен — уставший после смены, но всегда улыбающийся. Потому что Кихён бросался ему на шею и кричал: «Отец вернулся!» Потому что пахло ужином, и на столе стояли тарелки, и в окна светило солнце, и это была жизнь. Та, за которую он боролся. Та, ради которой стоило вернуться. Ранение в бедро не прошло без последствий. Чонгук хромал, особенно в сырую погоду, и иногда, когда он слишком долго сидел в одной позе, нога немела, и ему приходилось вставать, разминаться. Тэхен следил за ним, как за ребёнком — заставлял делать упражнения, проверял, не отёкло ли, гонял на осмотры. Чонгук ворчал, но слушался. Потому что знал — Тэхен просто боится. Боится, что однажды это вернётся. Боится, что он снова уйдёт. Боится, что не сможет помочь. — Ты меня задушишь своей заботой, — сказал как-то Чонгук, когда Тэхен в сотый раз спросил, не болит ли нога. — Задушу, — согласился Тэхен. — Но сначала вылечу. Чонгук рассмеялся, притянул его к себе, поцеловал. — Ты мой самый лучший врач. — Я твой самый надоедливый врач, — поправил Тэхен, но не отстранился. — И это тоже. Они жили. Просто жили. Вместе. И этого было достаточно.

***

Юнги получил повышение до майора в тот же день, что и Чонгук. Намджун вызвал их обоих в кабинет, посмотрел долгим взглядом и сказал: «Вы это заслужили». Чонгук тогда взял назначение в Сеул, не раздумывая. Юнги остался. — Ты уверен? — спросил Чонгук, когда они вышли из кабинета. — Уверен, — ответил Юнги. — Моё место здесь. — А Чимин? Юнги промолчал. Он знал, что Чимин не хочет оставаться. Не хочет возвращаться в часть, где всё напоминает о том, что было. Не хочет снова видеть эти стены, этот плац, эти ворота. Не хочет ждать. Он уже ждал. Этого хватило на всю жизнь. — Он уедет? — спросил Чонгук. — Не знаю, — ответил Юнги. — Надеюсь, что нет. Чимин уехал в Сеул через две недели. Сказал, что ему нужно время. Сказал, что не может. Юнги не уговаривал. Он понимал. Он знал, что Чимину нужно привыкнуть к мысли, что они живы. Что всё закончилось. Что можно не бояться. Они виделись по выходным. Чимин приезжал в часть, или Юнги выбирался в город. Встречались в кафе, гуляли по паркам, разговаривали. Обо всём, кроме того, что было. Просто были рядом. Просто привыкали. А потом Хосок объявил, что уходит в отставку. Сказал, что устал, что хочет домой, что хочет видеть племянников, что хочет жить для себя. Сказал, что лазарет нуждается в новом главном враче. И посмотрел на Чимина. — Я не могу, — сказал Чимин. — Я не вернусь. — Я не прошу тебя возвращаться, — ответил Хосок. — Я прошу тебя подумать. Чимин думал месяц. Тэхен не давил, не советовал, просто был рядом. По вечерам они сидели на кухне, пили чай, и Тэхен слушал. — Я боюсь, — сказал Чимин однажды. — Боюсь, что если вернусь, то снова начну ждать. Боюсь, что не смогу там жить. Боюсь, что всё вернётся. — Всё уже вернулось, — ответил Тэхен. — Они вернулись. — Я знаю. Но страх остался. — Страх останется всегда, — Тэхен взял его за руку. — Вопрос в том, что ты будешь с ним делать. Чимин молчал. Потом сказал: — Юнги остался там. — Он остался, потому что это его дом. — А я хочу, чтобы мой дом был там, где он. Тэхен улыбнулся. — Тогда чего ты ждёшь? Чимин переехал в часть через месяц. Сначала было сложно — каждое утро, просыпаясь, он смотрел на дверь, ожидая, что кто-то войдёт. Каждый вечер, засыпая, он слушал, не завоют ли сирены. Но Юнги был рядом. Каждую ночь он обнимал его, шептал: «Я здесь. Всё хорошо». И Чимин верил. Постепенно, день за днём, страх уходил, уступая место спокойствию. — Ты знаешь, — сказал как-то Чимин, лёжа на кровати, прижимаясь к Юнги, — я думал, что никогда не смогу здесь жить. — А теперь? — А теперь не представляю, как мог жить где-то ещё. Юнги поцеловал его в макушку. — Добро пожаловать домой.

***

У Сокджина с Намджуном всё было проще. Никто никому ничего не обещал. Не было громких слов, не было клятв, не было планов на будущее. Просто однажды Намджун позвонил. Потом ещё. Потом ещё. А потом это стало привычкой. — Как дела? — спрашивал он по вечерам. — Нормально, — отвечал Сокджин. — А у тебя? — Тоже. Они говорили о погоде, о новостях, о Кихёне, о Тэхене. Говорили обо всём, кроме того, что было между ними. Не потому, что боялись. Потому что не нужно было. Всё было сказано в тишине. В той тишине, которая бывает между людьми, которые знают друг друга слишком хорошо. Когда у Намджуна выдавался свободный день, он ехал в Сеул. Садился в поезд, ехал три часа, потом шёл пешком до дома Сокджина. Никогда не предупреждал. Просто появлялся на пороге, и Сокджин открывал дверь, и они смотрели друг на друга, и этого было достаточно. — Чай будешь? — спрашивал Сокджин. — Буду, — отвечал Намджун. Они сидели на кухне, пили чай из белой чашки с золотым ободком, которую Тэхен разбил в детстве и склеил. Говорили о том, что было. О том, что будет. Молчали. Сокджин замечал, как Намджун смотрит на него — долго, внимательно, будто видит впервые. Как его пальцы, привыкшие держать оружие, осторожно касаются его руки. Как он улыбается — той улыбкой, которая появляется, когда человек чувствует себя дома. — Ты изменился, — сказал однажды Сокджин. — В каком смысле? — спросил Намджун. — Стал мягче. Спокойнее. Раньше ты всегда куда-то спешил, что-то решал, кого-то спасал. А теперь... — А теперь я просто живу, — закончил Намджун. — И как оно? — Сокджин посмотрел на него. — Хорошо, — ответил Намджун. — Очень хорошо. Они не говорили о будущем. Не строили планов. Не обещали друг другу вечность. Просто были рядом, когда могли. И этого было достаточно. Потому что они оба знали — время не резиновое, и каждая минута, проведённая вместе, — подарок. Тот, который не нужно заслуживать. Тот, который даётся просто так. — Деда Джун, — говорил Кихён, когда Намджун приезжал, — а ты останешься у нас? Надолго? — На один день, — отвечал Намджун, подхватывая мальчика на руки. — Мало, — Кихён вздыхал. — Почему ты всегда уезжаешь? — Потому что меня ждут, — Намджун смотрел на Сокджина, который стоял в дверях, прислонившись к косяку, и улыбался. — Но я всегда возвращаюсь. — Как отец? — Как отец. Кихён кивал, будто это объясняло всё на свете. Слезал, убегал играть, а Намджун и Сокджин оставались в коридоре, смотрели друг на друга, и молчали. И это молчание было громче любых слов.

***

Квартира Чонгука утопала в свете гирлянд. Кихён развесил их везде, где только мог дотянуться — на окнах, на дверях, даже на люстре в гостиной. Тэхен, глядя на это великолепие, только вздыхал и качал головой, но снимать не разрешал. — Папа, это же красиво, — убеждал Кихён. — Как в парке! — Как в парке, — соглашался Тэхен. — Только в парке гирлянды не свисают с люстры. — А зря, — Кихён надувал губы. — Было бы ещё красивее. Чонгук, который стоял в дверях и наблюдал за этой сценой, рассмеялся. — Оставь, — сказал он. — Пусть висят. Новый год же. — Ты их снимать будешь, — предупредил Тэхен. — Буду, — пообещал Чонгук, подходя, чтобы обнять. Кихён, довольный, что его гирлянды остались висеть, убежал проверять, всё ли готово к приходу гостей. Он уже накрыл стол в гостиной — под присмотром Тэхена, конечно, но сам. Расставил тарелки, разложил приборы, поставил в центр огромную вазу с мандаринами, которые они купили на рынке утром. — Кто первый приедет? — спросил он, возвращаясь на кухню. — Деда Джин обещал к шести, — ответил Тэхен, помешивая что-то в кастрюле. — Деда Джун — к семи. Дядя Чимин и дядя Юнги — к восьми. — А дядя Хосок? — Дядя Хосок сказал, что постарается приехать к девяти. У него поезд из Пусана. — Он приедет! — Кихён захлопал в ладоши. — Я так давно его не видел! — Не видел, — согласился Тэхен. — Поэтому веди себя хорошо. — Я всегда хорошо веду себя! — возмутился Кихён. Чонгук, который сидел за столом и чистил мандарины, поднял бровь. — Всегда? — Почти всегда, — поправился Кихён. — Вот это больше похоже на правду, — усмехнулся Чонгук, протягивая ему очищенный мандарин. — Держи, разведчик. — Спасибо, отец! — Кихён схватил мандарин, сунул в рот целиком. — Вкусно! — Ты хоть прожуй, — вздохнул Тэхен. Кихён прожевал, проглотил, облизнулся. — Папа, а подарки будут? — Будут. — И мне? — И тебе. — А что? — Сюрприз. — Я не люблю сюрпризы, — надулся Кихён. — Я люблю знать заранее. — Тогда это не сюрприз, — сказал Чонгук. — А просто подарок. — А подарок можно узнать заранее? — Нельзя. — Вы оба заговорщики, — вздохнул Кихён, но в глазах его прыгали чертики. — Ладно, я пойду встречать дедушку Джина. Он убежал, и Тэхен с Чонгуком остались на кухне вдвоём. — Волнуешься? — спросил Тэхен, поворачиваясь к нему. — Немного, — признался Чонгук. — Из-за чего? — Из-за того, что всё должно быть идеально. Первый Новый год в нашем доме. Все собираются. Я хочу, чтобы этот вечер запомнился. — Запомнится, — Тэхен подошёл, обнял его. — Не потому, что всё будет идеально. А потому, что мы все вместе. Чонгук прижал его к себе, поцеловал в макушку. — Ты прав. Как всегда. — Я знаю, — усмехнулся Тэхен. — Иди, проверь, как там Кихён, а то он без нас всё переставит. Чонгук рассмеялся и пошёл в гостиную.

***

Сокджин приехал ровно в шесть, как и обещал. Он вошёл в квартиру, огляделся, и его лицо расплылось в улыбке. — Гирлянды на люстре? — спросил он, глядя на творчество внука. — Это Кихён, — виновато сказал Тэхен. — Я знаю, — Сокджин погладил его по плечу. — Пусть висят. Красиво же. — Деда! — Кихён вылетел из комнаты, повис на шее у Сокджина. — Ты приехал! Я так ждал! — Я тоже ждал, — Сокджин обнял его, поцеловал в макушку. — Помочь? — Помоги! — Кихён схватил его за руку и потащил в гостиную. — Я тут стол накрыл, но папа сказал, что неправильно. А я считаю, что правильно. Сокджин посмотрел на стол, потом на Тэхена, который стоял в дверях кухни и закатывал глаза. — Всё правильно, — сказал Сокджин. — Твой папа просто придирается. — Я не придираюсь, — возразил Тэхен. — Он положил вилки с левой стороны. — А надо с правой? — удивился Кихён. — Надо с правой, — подтвердил Сокджин. — Почему? — Потому что так принято. — Глупые правила, — вздохнул Кихён, но вилки переставил. В семь часов раздался звонок. Кихён, который уже заждался, бросился открывать. — Деда Джун! — закричал он, повисая на Намджуне. — Ты приехал! Я думал, ты опоздаешь! — Я никогда не опаздываю, — Намджун подхватил его на руки, поцеловал в щеку. — Ты же знаешь. — Знаю, — Кихён чмокнул его в ответ. — Проходи, проходи! Мы тебя заждались! Намджун вошёл, снял пальто, повесил на вешалку. Прошёл в гостиную, где Сокджин поправлял салфетки на столе. — Здравствуй, — сказал он. — Здравствуй, — ответил Сокджин, не оборачиваясь. — Ты хорошо выглядишь. — Я всегда хорошо выгляжу, — Сокджин повернулся, и в его глазах блестели искорки. — Это правда, — Намджун подошёл ближе, остановился в шаге. — Я скучал. — Я тоже, — тихо ответил Сокджин. Они стояли друг напротив друга, и между ними была тишина. Та самая, которая не требует слов. Та, которая говорит больше, чем любые обещания. — Деда! — Кихён дёрнул Намджуна за рукав. — Иди сюда! Я тебе покажу, что мы приготовили! — Иду, — Намджун оторвал взгляд от Сокджина, позволил увести себя в гостиную. В восемь часов приехали Чимин и Юнги. Кихён встретил их в дверях, обнял обоих. — Дядя Чимин! Дядя Юнги! Вы вместе приехали! — Вместе, — Чимин улыбнулся, но в его улыбке была какая-то лёгкая неуверенность. — Ты всё ещё привыкаешь? — спросил Тэхен, обнимая его. — Да, — признался Чимин. — Но это пройдёт. — Пройдёт, — сказал Юнги, кладя руку на плечо Чимина. — У нас всё будет хорошо. — Будет, — Чимин кивнул, прижался к нему. Они прошли в гостиную, и Кихён тут же усадил их на диван. — Вы будете сидеть здесь, — распорядился он. — Здесь лучше всего видно телевизор. — А что мы будем смотреть? — спросил Юнги. — Президента! — Кихён сказал это так, будто речь шла о самом важном событии года. — Он будет говорить! А потом куранты! А потом салют! По телевизору, конечно, но всё равно красиво! — Красиво, — согласился Юнги. В девять часов раздался последний звонок. Кихён, который уже начал волноваться, подлетел к двери. — Дядя Хосок! — закричал он, увидев гостя. — Ты приехал! Я думал, ты не успеешь! — Еле успел, — Хосок вошёл, отряхивая снег с пальто. — Поезд задержали. Пришлось такси ловить. — Проходи, проходи! — Кихён тащил его в гостиную. — Мы тебя заждались! Хосок прошёл, поздоровался со всеми, сел рядом с Чимином. — Как ты? — спросил он, глядя на бывшего помощника. — Хорошо, — ответил Чимин. — Лазарет работает, бойцы жалуются, но это нормально. — Не жалеешь, что согласился? Чимин посмотрел на Юнги, который сидел рядом, держал его за руку. — Нет, — сказал он. — Не жалею. Хосок улыбнулся, похлопал его по плечу. — Молодец.

***

К десяти часам всё было готово. Стол ломился от еды — салаты, горячее, закуски, фрукты. В центре стояла ваза с мандаринами, и Кихён уже стащил три штуки, пока никто не видел. Все расселись — Тэхен во главе стола, рядом с ним Чонгук, напротив — Сокджин и Намджун, дальше — Чимин и Юнги, на другом конце — Хосок. Кихён устроился между Тэхеном и Чонгуком, чтобы видеть всех. — За Новый год! — поднял бокал Чонгук. — За Новый год! — повторили все. — За то, чтобы всё было хорошо! — добавил Кихён, поднимая свой стакан с соком. — Обязательно! — засмеялся Хосок. Они ели, говорили, смеялись. Кихён рассказывал про садик, про друзей, про то, как он теперь умеет читать и считать до ста. — А ещё я хочу стать солдатом, — сказал он, и его голос был серьёзным, почти взрослым. — Как отец. Чонгук и Тэхен переглянулись. — Солдатом? — переспросил Чонгук. — Да, — Кихён кивнул. — Хочу защищать страну. Как ты. — Это опасная работа, — сказал Чонгук. — Я знаю, — Кихён посмотрел на него, и в его глазах был тот самый огонь, который Чонгук видел в себе, когда был маленьким. — Но я не боюсь. Я же альфа. — Альфы тоже боятся, — Чонгук погладил его по голове. — Но они умеют быть сильными, даже когда страшно. — Ты боялся? — Боялся. — И деда Джун боялся? — Боялся, — ответил Намджун, и его голос был тёплым. — Но мы справились. — И я справлюсь, — Кихён выпрямился, будто уже надел форму. — Мы ещё подумаем об этом, — сказал Тэхен, и в его голосе была мягкость, но и твёрдость. — Ты ещё маленький. — Я уже большой! Мне шесть лет! — Шесть — это не восемнадцать, — усмехнулся Чимин. — Но я уже умею читать, считать и стрелять! — Стрелять? — Чонгук поднял бровь. — Из игрушечного автомата, — быстро сказал Тэхен. — Который ты ему подарил. — А, ну это другое дело, — Чонгук облегчённо выдохнул. — А из настоящего я научусь, когда вырасту, — добавил Кихён, и все засмеялись. После ужина они перешли в гостиную. Намджун и Сокджин устроились в креслах, Чимин и Юнги — на диване, Хосок — рядом с ними. Кихён бегал между всеми, раздавая мандарины. — Дядя Чимин, держи! Дядя Юнги, это тебе! Деда Джин, ты любишь мандарины? Деда Джун, а ты? — Люблю, — отвечал Намджун, принимая мандарин. — Все любят мандарины, — объявил Кихён. — Это новогодний фрукт. — А почему? — спросил Хосок. — Потому что они оранжевые, — серьёзно ответил Кихён. — Как солнце. А Новый год — это когда солнце возвращается. — Откуда ты знаешь? — удивился Чимин. — Папа сказал, — Кихён пожал плечами. Все посмотрели на Тэхена. Тот покраснел, отвернулся. — Красиво сказано, — улыбнулся Юнги. — Я просто... — начал Тэхен. — Он у нас умный, — перебил Чонгук, обнимая его. — И красивый. И мой. — Фу, — сказал Кихён, но улыбался.

***

Когда до полуночи оставалось десять минут, Чонгук встал. Он прошёл в спальню, вернулся с маленькой бархатной коробочкой в руках за спиной. Все затихли. Кихён, который сидел на ковре, разбирая мандарины, поднял голову и вытянул шею. Чонгук подошёл к Тэхену, опустился перед ним на одно колено. Комната затихла — даже Кихён перестал дышать. — Тэхен, — сказал Чонгук, и его голос был ровным, но Тэхен видел, как дрожат его руки. — Год назад я вернулся с того света. Я не знал, что меня ждёт. Не знал, есть ли мне куда возвращаться. Но ты ждал. Ты верил. Ты не сдался. Он открыл коробочку. Внутри лежало два кольца — простые, серебряные, с гравировкой на внутренней стороне. — Я много думал о том, что сказать, — продолжал Чонгук. — Перебирал слова, писал речи, учил наизусть. А потом понял: слова не нужны. Потому что всё, что я хочу сказать, ты и так знаешь. Он посмотрел на Кихёна, который сидел, затаив дыхание. — Я хочу быть твоим мужем. Хочу, чтобы мы были семьёй. Чтобы каждое утро просыпаться рядом с тобой. Чтобы каждый вечер возвращаться домой, где ты. Чтобы Кихён называл меня отцом, а ты — мужем. Он снова посмотрел на Тэхена. — Ты выйдешь за меня? Тэхен смотрел на него, и слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. Он не мог. Потому что каждая слеза была о том, что они пережили. О том, как ждали. О том, как верили. О том, что теперь всё будет по-другому. Лучше. Навсегда. — Да, — прошептал Тэхен, и голос его сорвался. — Да, Чонгук. Да. Чонгук надел кольцо на его палец. Тэхен взял второе, надел на палец Чонгука. Их руки встретились, сжались, и они смотрели друг на друга, и вокруг них не было никого — только они двое, только их любовь, только их счастье. — Папа! — Кихён бросился к ним, обнял обоих. — Отец! Вы теперь будете мужьями? — Будем, — Чонгук обнял его, прижал к себе. — Ты рад? — Очень! — Кихён плакал и смеялся одновременно. — Я тоже рад, — Тэхен обнял их обоих, прижал к себе. Все вокруг захлопали. Чимин вытирал слёзы, Юнги обнимал его за плечи. Сокджин смотрел на них, и в его глазах стояли слёзы. Намджун подошёл, положил руку на плечо Сокджина. — У нас теперь большая семья, — сказал он. — Большая, — ответил Сокджин, и его голос дрожал. Намджун подошёл к Тэхену и Чонгуку. Посмотрел на них долгим взглядом, потом на Кихёна, который сиял от счастья. — Ну что, сын, — сказал он, обращаясь к Тэхену, и в его голосе была такая теплота, что Тэхен почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Добро пожаловать в семью. Тэхен посмотрел на него, и в глазах Намджуна не было генеральской маски, не было стали, не было той тяжести, которая была в нём год назад. Был только отец, который принимал в семью ещё одного сына. Неофициально, негромко, просто так — как само собой разумеющееся. — Спасибо, — прошептал Тэхен, и слёзы снова потекли по его щекам.

***

Телевизор показывал каких-то известных личностей. На экране сверкала главная ёлка страны, люди в красивых костюмах, ведущие, которые улыбались и желали счастья. Кихён прилип к экрану, не отрываясь. — Сейчас будет президент, — объявил он. — А потом куранты! — Откуда ты знаешь? — спросил Хосок. — По телевизору сказали, — Кихён пожал плечами. — Ты что, не смотрел? — Не смотрел, — признался Хосок. — А зря, — наставительно сказал Кихён. — Там много интересного. На экране появился президент. Он говорил о том, что год был трудным, но мы справились. О том, что впереди новые вызовы, но мы готовы. О том, что главное — это семья, дом, любовь. Кихён слушал, открыв рот, и кивал, будто соглашался с каждым словом. — Он прав, — сказал он, когда президент закончил. — Главное — это семья. — Прав, — согласился Чонгук, обнимая Тэхена. — А теперь куранты! — закричал Кихён. На экране зазвонили куранты. Медленно, торжественно, отсчитывая последние секунды уходящего года. Все замерли. Кихён считал вслух: — Десять! Девять! Восемь! Тэхен смотрел на экран, но не видел его. Он видел только Чонгука, который стоял рядом, держал его за руку. Видел Кихёна, который прыгал на месте, считая секунды. Видел папу, который сжимал руку Намджуна. Видел Чимина, который улыбался, прижимаясь к Юнги. Видел Хосока, который махал им из-за стола. — Семь! Шесть! Пять! Он думал о том, как год назад сидел на папиной кухне, пил чай из склеенной чашки и ждал. Ждал, не зная, дождётся ли. Ждал, веря и не веря. Ждал, потому что не мог не ждать. — Четыре! Три! Два! А теперь он стоял здесь, в своей квартире, с кольцом на пальце, с мужчиной, которого любил, с сыном, который называл его отцом, с семьёй, которая наконец собралась вместе. — Один! Куранты пробили полночь. — С Новым годом! — закричал Кихён. — С Новым годом! — подхватили все. За окном взлетели фейерверки — красные, золотые, зелёные. Они рассыпались по небу, отражаясь в окнах, в глазах, в улыбках. Кихён подбежал к окну, прижался носом к стеклу. — Папа, смотри! Красиво! — Красиво, — Тэхен подошёл, встал рядом. Чонгук подошёл с другой стороны, обнял их обоих. — С Новым годом, — сказал он. — С новой жизнью. — С новой жизнью, — повторил Тэхен. Они стояли у окна, смотрели на фейерверки, и думали о том, что будет. О том, что этот год станет началом. Началом их общей жизни. Началом их семьи. Началом их счастья. — Отец, — Кихён дёрнул Чонгука за рукав. — Да? — А мы теперь всегда будем вместе? — Всегда, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Обещаю. — И ты, папа? — И я, — Тэхен поцеловал его в щеку. — И деда Джин? — И я, — Сокджин подошёл, погладил внука по голове. — И деда Джун? — И я, — Намджун встал рядом с Сокджином. — И дядя Чимин? — И я, — Чимин подошёл, обнял Кихёна. — И дядя Юнги? — И я, — Юнги встал рядом с Чимином. — И дядя Хосок? — И я, — Хосок подошёл, встал в круг. Кихён оглядел всех, и его лицо расплылось в улыбке. — Тогда это самый лучший Новый год, — сказал он. — Потому что мы все вместе. Они стояли в гостиной, обнявшись, и вокруг них был новый год. Новый год, который принёс им надежду. Новый год, который подарил им будущее. Новый год, который стал началом их новой жизни.

***

Когда фейерверки за окном стихли, когда куранты отзвенели, и только редкие хлопки напоминали о том, что праздник ещё продолжается где-то там, в городе, они остались в гостиной одни. Кихён уснул на диване, обнимая вязаного динозавра, которого подарила тётя Миён два года назад. Сокджин и Намджун сидели в креслах, Чимин и Юнги — на диване, Хосок — рядом. Тэхен и Чонгук стояли у окна, смотрели, как тают в ночном небе последние огни. — Устал? — спросил Чонгук. — Немного, — Тэхен откинул голову ему на плечо. — Но это хорошая усталость. — Ты счастлив? — Очень. — Я тоже, — Чонгук поцеловал его в висок. Они смотрели на город, который затихал, погружаясь в сон. На снег, который падал крупными хлопьями, укрывая улицы белым одеялом. На окна, в которых горел свет — в каждой квартире, в каждом доме, в каждой семье. — Чонгук, — Тэхен повернулся к нему. — Да? — А ты не жалеешь? Что пришлось уйти из части? Что стал майором, а не генералом? — Нет, — Чонгук покачал головой. — Я там, где нужно. С вами. — Но ты мог бы... — Ничего я не мог бы, — перебил Чонгук. — Я там, где хочу быть. С тобой. С Кихёном. Дома. — Дома, — повторил Тэхен, и это слово показалось ему самым правильным в мире. Они поцеловались. Медленно, нежно, как целуют после долгого дня, как целуют самого близкого человека, как целуют того, с кем хотят прожить всю жизнь. — Пойдём спать, — сказал Чонгук, отрываясь. — Пойдём. Они прошли в гостиную, где спал Кихён. Чонгук взял его на руки, осторожно, чтобы не разбудить. Кихён что-то пробормотал во сне, обнял его за шею, прижался. — Отец, — прошептал он, не открывая глаз. — Да, сынок? — Я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, — Чонгук поцеловал его в макушку. Они уложили Кихёна в его комнате, накрыли одеялом. Кихён сразу свернулся калачиком, обнимая динозавра. — Отец, — Кихён открыл один глаз. — Что? — Ты теперь будешь с нами всегда? — Всегда, — ответил Чонгук, садясь на край кровати. — Обещаешь? — Обещаю. Кихён улыбнулся и закрыл глаза. Они вышли из комнаты, прикрыли дверь. В коридоре было тихо, только часы на стене тикали, отсчитывая секунды нового года. — Пойдём, — Тэхен взял Чонгука за руку. — Куда? — Спать. Они прошли в спальню, легли, обнялись. Тэхен положил голову на грудь Чонгука, слушая, как бьётся его сердце. — Чонгук, — прошептал он. — М? — Я так тебя люблю. — Я тоже люблю тебя, — Чонгук поцеловал его в макушку. Они закрыли глаза, и им снились одни и те же сны. Сны о доме, о семье, о будущем. О том, что всё будет хорошо. О том, что они наконец вместе. О том, что они нашли друг друга — и больше никогда не потеряют. За окном догорал новый год. В комнате спал Кихён, обнимая динозавра. В гостиной на столе остались остатки праздника — салаты, фрукты, мандарины. На пальцах Тэхена и Чонгука блестели кольца. На кухне в чашках остывал чай. В спальне, обнявшись, спали двое, которые выжили, чтобы быть вместе. А за стеной, в другой комнате, спали двое, которые нашли друг друга, чтобы не быть одинокими. И где-то далеко, в части, горел свет в лазарете, где Чимин и Юнги начинали свою новую жизнь. И в этом лазарете, на столе, стояла фотография — все вместе: Тэхен, Чонгук, Кихён, Сокджин, Намджун, Чимин, Юнги, Хосок. Семья. Настоящая. Большая. Счастливая. И это был их новый год. Их новая жизнь. Их счастливый конец. Который только начинался.