Любовь между выстрелами

Тэхен проснулся оттого, что рядом было пусто. Рука, которая всю ночь лежала на его талии, исчезла. Тепло, которое согревало спину, остыло. Он открыл глаза, и сердце на секунду пропустило удар — паника, старая, знакомая, та, что жила в нём семь месяцев, сжала грудь ледяными пальцами. Он резко сел на кровати, огляделся. Чонгука не было. Комната была залита утренним светом — мягким, золотистым, тот самый, который бывает только осенью, когда солнце уже не жжёт, а только ласкает. За окном кто-то переговаривался, смеялся, где-то вдалеке слышались команды. Обычное утро в части. Но Тэхен чувствовал только пустоту. Он спустил ноги с кровати, собираясь встать, и в этот момент услышал голоса. Два голоса — один низкий, хриплый, с той лёгкой хрипотцой, которую он узнал бы из тысячи; второй — звонкий, детский, переливающийся смехом. Они доносились из коридора, и Тэхен замер, прислушиваясь. — ...а потом я сказал деде Намджуну, что это вы, — говорил Кихён, и его голос был полон гордости. — А он сначала не поверил. Сказал, что я слишком далеко вижу. А я всё равно побежал! — И правильно сделал, — ответил Чонгук, и в его голосе была такая теплота, что у Тэхена защемило сердце. — Если бы не ты, мы бы ещё час до ворот шли. — А вы правда сто километров шли? — спросил Кихён, и в его голосе было благоговение. — Правда. — Пешком? — Пешком. — И вы не устали? — Устали, — Чонгук усмехнулся. — Но мы знали, что нас ждут. Так что шли. — А кого вы ждали? — голос Кихёна стал заговорщицким. — Тебя, — Чонгук сказал это так просто, так естественно, будто речь шла о погоде. — И папу твоего. И дедушку Джина. И дедушку Джуна. И дядю Чимина. Всех ждали. — И вы дошли! — Кихён захлопал в ладоши. — Дошли. Тэхен встал, натянул футболку, которая валялась на стуле — ту самую, белую, которую Чонгук дал ему в ту ночь, когда они впервые уснули вместе. Она всё ещё пахла им — мускусом и дымом, сталью и обещанием. Он вышел в коридор. Чонгук стоял у окна, держа Кихёна на руках. Мальчик обнимал его за шею, прижимался щекой к его щеке, и что-то нашёптывал на ухо. Чонгук слушал, улыбался, и его лицо, ещё бледное, ещё худое, светилось таким счастьем, что Тэхен почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Чонгук заметил его первым. Поднял голову, посмотрел, и в его взгляде было столько всего — любовь, благодарность, удивление, будто он сам не верил, что это реальность. Будто боялся, что сейчас проснётся, и Тэхена не будет. — Папа! — Кихён заметил отца, закричал, замахал руками. — Папа, отец вернулся! Наконец-то! Чонгук опустил Кихёна на пол, и мальчик подбежал к Тэхену, вцепился в его ноги, подпрыгивая на месте. — Папа, ты рад? — спросил он, и его глаза блестели. — Ты очень рад? Сильно-сильно? Тэхен опустился на корточки, обнял сына, прижал к себе. Из-за плеча Кихёна он смотрел на Чонгука, который стоял у окна, прислонившись к подоконнику, и улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которую Тэхен видел только наедине. Тёплой, настоящей, той, от которой у него подкашивались колени. — Конечно, Кихён, — сказал Тэхен, и голос его дрогнул. — Конечно, я рад. — Я знал! — Кихён отстранился, посмотрел на него сияющими глазами. — Я знал, что ты обрадуешься! Я же говорил деду Джину, что ты обрадуешься! — Ты у меня самый умный, — Тэхен поцеловал его в макушку, встал. Кихён развернулся и побежал обратно к Чонгуку. — Отец, — сказал он, и это слово прозвучало так естественно, так правильно, что у Тэхена перехватило дыхание. — А ты теперь будеш с нами жить? Чонгук опустился на корточки, взял Кихёна за плечи. — Буду, — сказал он, и в его голосе была такая уверенность, что Тэхен почувствовал, как внутри, в том месте, где была пустота, что-то наполняется. — Если вы меня возьмёте. — Возьмём! — Кихён обнял его, повис на шее. — Папа, мы возьмём его? Да? Да? — Возьмём, — Тэхен подошёл, положил руку на плечо Чонгука, чувствуя, как под пальцами бьётся живое тепло. — Обязательно возьмём. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он просто смотрел, и в этом взгляде было всё — семь месяцев разлуки, сто километров пути, надежда, которая не умирала. — Ну, — сказал Кихён, слезая с Чонгука, — я пойду к деду Джуну. Он обещал показать мне, как заправлять машину! — он уже бежал к лестнице, но на полпути остановился, обернулся. — Вы меня догоните? Потом? — Догоним, — ответил Чонгук. — Догоним, — повторил Тэхен. Кихён убежал, и они остались вдвоём в пустом коридоре. Утреннее солнце падало на пол, на стены, на их лица, и Тэхен вдруг подумал, что никогда не видел утро таким красивым. — Как ты? — спросил он, касаясь щеки Чонгука. — Спал? — Как убитый, — Чонгук накрыл его руку своей, прижался к ладони. — Впервые за семь месяцев. — Хорошо, — Тэхен кивнул. — А теперь — на обследование. — Сейчас? — Сейчас. Я обещал, что после отдыха. Ты отдохнул. — Я только проснулся. — Значит, достаточно. Чонгук вздохнул, но спорить не стал. — А если я скажу, что мне нужен только ты, а не все эти ваши приборы? — Скажу, что я в первую очередь врач. А потом уже всё остальное. — А потом — что? — Потом — твой, — Тэхен поцеловал его в уголок губ. — Но сначала — обследование. Чонгук улыбнулся, притянул его к себе, обнял. — Хорошо, доктор Ким. Я в ваших руках. — В надёжных, — ответил Тэхен, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с сердцем Чонгука.

***

В лазарете было тихо. Хосок ушёл на обход, оставив Тэхена и Чимина наедине с их пациентами. Чимин сидел за столом, заполнял карты, и его лицо было сосредоточенным, но в уголках губ играла улыбка — та самая, которую Тэхен не видел в нём семь месяцев. — Ты чего улыбаешься? — спросил Тэхен, раскладывая инструменты. — Ничего, — ответил Чимин, и его улыбка стала шире. — Просто... он здесь. — Кто? — Ты знаешь кто. Тэхен усмехнулся. — Юнги? — А кто же ещё, — Чимин отложил ручку, посмотрел на Тэхена, и в его глазах блестело что-то живое, настоящее. — Я думал, что никогда его больше не увижу. А он... он здесь. Живой. — Живой, — повторил Тэхен. — И мы будем за ним следить, чтобы он оставался живым. — Слушаюсь, доктор Ким. Дверь открылась, и на пороге появились Чонгук и Юнги. Они шли медленно, Чонгук опирался на стену, Юнги заметно хромал, но оба были чистыми, выбритыми, в свежей форме — не той, что висела мешком, а той, которую Намджун успел найти в складах. Они выглядели лучше, чем вчера, но Тэхен видел — силы ещё не вернулись. В глазах была усталость, движения были осторожными, будто каждое действие требовало усилий. — Доктор Ким, — Чонгук остановился в дверях, и его губы дрогнули в улыбке. — Явился по первому требованию. — Садитесь, — Тэхен кивнул на кушетку, стараясь, чтобы голос звучал строго. — Оба. Чонгук и Юнги переглянулись, но послушались. Сели рядом, и Тэхен заметил, как они оба выдохнули с облегчением, когда вес тела перестал давить на ноги. Чимин подошёл с другой стороны, встал рядом с Тэхеном, держа в руках блокнот. — Начнём с тебя, — Тэхен подошёл к Чонгуку, взял его за запястье, проверяя пульс. Пальцы были холодными, пульс — частым, неровным. — Пульс учащён. Давление? — Сто десять на семьдесят, — ответил Чонгук. — Ты измерял? — Нет, чувствую. Тэхен усмехнулся. — Чувствует он. Давай сюда руку. Он наложил манжету, накачал воздух, слушая, как сердце бьётся под мембраной стетоскопа. Сто двадцать на восемьдесят — нормально для того, кто прошёл сто километров пешком. Но он видел, как Чонгук бледнеет, когда он касается его бедра. — Снимай штаны, — сказал Тэхен, и голос его был ровным, докторским. Чонгук поднял бровь. — Прямо здесь? При всех? — Чонгук. — Ладно-ладно. Он стянул штаны, и Тэхен замер. Вчера, под действием адреналина, он даже не обратил внимание на его раны. Вся правая нога от бедра до колена была в шрамах. Свежие, розовые, они пересекали старые, белые, и всё это было обмотано бинтами, которые пропитались кровью и гноем. — Ты сказал, что не ранен, — голос Тэхена дрогнул. — Я сказал, что со мной всё хорошо, — ответил Чонгук, и его голос был мягким. — А это — мелочи. — Мелочи? — Тэхен опустился на корточки, осторожно разматывая бинты. Под ними кожа была красной, воспалённой, из раны сочилась сукровица. — Чонгук, это инфекция. Если бы ты пришёл ещё через пару дней, началась бы гангрена. — Но я пришёл. — Ты идиот, — Тэхен поднял голову, и в его глазах стояли слёзы. — Ты знаешь, что ты идиот? — Знаю, — Чонгук взял его за руку, сжал пальцы. — Но твой же идиот. Чимин подошёл к Юнги, помог ему снять куртку, футболку. Тот зашипел, когда ткань отлипла от раны на плече. — Твоя очередь, — сказал Чимин, и его голос был таким же ровным, как у Тэхена, только руки дрожали. — Не ори на меня, омега, — ответил Юнги, но послушно повернулся. Рана на плече была глубокая, края воспалены, вокруг неё кожа горела. Вторая рана — на щиколотке — была меньше, но тоже покраснела, опухла. — Ты что, совсем с ума сошел? — Чимин посмотрел на Юнги, и его голос сорвался. — Ты мог потерять ногу. Руку. Жизнь. — Но не потеряли, — ответил Юнги, и в его голосе появилась та самая усмешка, которую Чимин так любил. — Дурак, — Чимин вытер глаза тыльной стороной ладони. — Какой же ты дурак. Тэхен и Чимин работали молча, быстро, слаженно. Обрабатывали раны, накладывали мази, меняли повязки. Пальцы двигались привычно, но внутри у обоих всё кипело — гнев, страх, любовь, облегчение. — Инфекция есть, — сказал Тэхен, заканчивая с Чонгуком. — Но операция не нужна. Антибиотики, покой, ежедневные перевязки. И никаких нагрузок на ногу. — На сколько? — спросил Чонгук. — Пока не скажу. — Доктор Ким... — Пока не скажу, — повторил Тэхен, и в его голосе зазвенела сталь. — Или ты хочешь, чтобы я приковал тебя к кровати наручниками? Чонгук усмехнулся. — Это интересное предложение. — Чонгук. — Ладно-ладно. Буду слушаться. Чимин закончил с Юнги, встал, выпрямился. — Тебе тоже — покой. И никаких нагрузок на ногу. И руку береги. Если инфекция пойдёт дальше... — Не пойдёт, — перебил Юнги. — Я теперь под вашим присмотром. — Под моим, — Чимин кивнул, и в его голосе появилась та самая твёрдость, которой он учился у Тэхена. Они сидели в лазарете — четверо, которые выжили. Четверо, которые ждали. Четверо, которые наконец были вместе. Утреннее солнце падало на белые стены, на кушетки, на их лица, и Тэхен вдруг подумал, что никогда не видел Чонгука таким уязвимым. Сильным, но уязвимым. Живым. — Тэхен, — Чонгук взял его за руку. — Спасибо. — За что? — За то, что ждал. Тэхен сжал его пальцы. — Я всегда буду ждать. Даже если ты скажешь не ждать. — Не скажу, — Чонгук поднёс его руку к губам, поцеловал. — Никогда.

***

Вечером они собрались в столовой. Все — Тэхен, Чонгук, Чимин, Юнги, Сокджин, Намджун, Кихён. Стол накрыли в дальнем углу, подальше от любопытных глаз. Сокджин принёс чай, Намджун — печенье, которое ему передали из штаба. Кихён сидел между Тэхеном и Чонгуком, держал за руку того и другого, и улыбался так широко, что его глаза превратились в щёлочки. — Ну, — сказал Намджун, когда все устроились. — Рассказывайте. Чонгук и Юнги переглянулись. Чонгук кивнул, и Юнги начал первым. — После того как колонна ушла, мы остались вдвоём, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, будто он рассказывал не о том, как едва не погиб, а о погоде. — Чонгук был ранен в бедро. Я — в плечо и ногу. Нас не брали в плен, не угрожали, но из-за того, что мы обы были ранены, быстро идти мы никак не могли. — Пуля прошла навылет? — спросил Тэхен, и его голос дрогнул. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Застряла. Юнги вытаскивал её пальцами. Кихён, который сидел и слушал, открыв рот, вдруг спросил: — Больно было? — Было, — Чонгук погладил его по голове. — Но мы справились. — А потом? — спросил Чимин. — А потом мы пошли, — ответил Юнги. — Сначала думали, что нас найдут. Ждали. Три дня. Потом поняли — не найдут. — Почему? — спросил Сокджин. — Мы слишком далеко ушли от места засады, — Чонгук говорил тихо, будто боялся нарушить тишину. — Нас отбросило взрывной волной. Мы пришли в себя в овраге, в двух километрах от того места, где... где всё случилось. Мы понятия не имеем, сколько времени провели без сознания. — Два километра? — переспросил Намджун. — Да, — Чонгук кивнул. — Когда мы поняли, что нас не ищут, решили идти сами. На восток. К границе. — А почему на восток? — спросил Тэхен. — Там были деревни, — ответил Юнги. — Мы думали, что выйдем к людям. Но люди боялись. Война. Незнакомцы. Раненые. Нас не пускали. Нас боялись. — Совсем? — спросил Кихён, и его глаза были большими, испуганными. — Почти, — Чонгук улыбнулся, чтобы успокоить мальчика. — Одна старушка дала нам хлеба и воды. И тряпки, чтобы перевязать раны. — А вы её отблагодарите? — спросил Кихён. — Обязательно, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Когда-нибудь. — А дальше? — спросил Чимин. — А дальше мы шли, — сказал Юнги. — Днём прятались, ночью шли. По лесам, по полям, в обход блокпостов. Только кажется, что путь близкий, но в реальности мы шли целых семь месяцев. — Семь месяцев, — повторил Тэхен, и голос его был глухим. — Мы не знали, живы ли вы, — Чонгук смотрел на него, и в его глазах была боль. — Не знали, ждёте ли. Не знали, есть ли куда возвращаться. — Но вы всё равно шли, — сказал Сокджин. — Мы обещали, — ответил Чонгук, и его голос стал твёрже. — Я обещал Кихёну, что вернусь. И Юнги обещал Чимину. Чимин, который сидел рядом с Юнги, сжал его руку под столом. — А я не обещал, — сказал Юнги, и в его голосе появилась та самая усмешка. — Я просто не мог не вернуться. — Почему? — спросил Кихён. — Потому что меня ждали, — Юнги посмотрел на Чимина, и в его глазах было что-то, от чего Чимин покраснел. Кихён задумался, потом спросил: — А вы голодали? — Голодали, — Чонгук кивнул. — А мёрзли? — Мёрзли. — А боялись? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. — Боялись, — сказал он. — Очень. — Чего? — Кихён наклонил голову. — Что не успеем, — ответил Чонгук. — Что вы перестанете ждать. Что забудете. — Мы не забыли, — Кихён сказал это так серьёзно, так по-взрослому, что у Тэхена перехватило дыхание. — Мы каждый день ждали. Особенно я. — Я знаю, — Чонгук притянул его к себе, обнял. — Я знаю, сынок. Кихён обнял его в ответ, прижался, и в комнате стало тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене, как где-то за окном перекликаются солдаты, как дышат люди, которые наконец-то оказались вместе. — А как вы поняли, что уже близко? — спросил Тэхен. — Увидели огни, — ответил Юнги. — Сначала думали, что показалось. Но они горели каждую ночь. Мы шли на них. — Три дня, — добавил Чонгук. — Последние три дня мы шли без остановки. Боялись, что не дойдём. — Но дошли, — сказал Намджун, и в его голосе была гордость. — Дошли, — Чонгук кивнул. Они сидели в столовой, пили чай, ели печенье, и говорили. Говорили о том, что было. О том, что они пережили. О том, как выживали. Как не сдавались. Как шли. Кихён слушал, не отрываясь, и его глаза становились всё больше. — А вы видели волков? — спросил он. — Видели, — ответил Чонгук. — А медведей? — Медведей нет в тех лесах. — А змей? — Змеи были, — Чонгук усмехнулся. — Юнги наступил на одну. — И что? — Кихён вытаращил глаза. — Ничего, — Юнги пожал плечами. — Она уползла. — А если бы укусила? — Тогда бы Юнги хромал на обе ноги, — Чонгук усмехнулся. Кихён засмеялся, и его смех, звонкий, детский, разорвал тишину. Засмеялись и остальные. Смеялись над тем, что когда-то было страшным, а теперь стало просто историей. Историей о том, как они выжили. Как вернулись. — А вы знаете, — сказал Кихён, когда смех стих, — я ведь первый вас увидел. — Знаем, — Чонгук поцеловал его в макушку. — Ты наш главный разведчик. — А что вы делали, когда поняли, что это мы? — спросил Чимин. — Я сначала не поверил, — признался Чонгук. — Думал, что это мираж. Что мы уже умерли и идём к свету. — А я сразу понял, — сказал Юнги, и в его голосе появилась лёгкость. — Потому что увидел, как бежит маленький ураган в синей куртке. Таких ураганов только один на свете. Кихён покраснел от удовольствия, прижался к Чонгуку. — А когда отец меня обнял, — сказал он, — я понял, что он настоящий. — Настоящий, — Чонгук обнял его крепче. Они сидели в столовой, и вечер опускался на часть. За окном темнело, зажигались фонари, и кто-то заиграл на гитаре — тихо, мелодично, красиво. Тэхен слушал эту музыку, смотрел на Чонгука, который держал на руках их сына, и чувствовал, как внутри, в том месте, где была пустота, наконец поселился покой. — Чонгук, — сказал он, когда все начали расходиться. — Да? — Я люблю тебя. Чонгук посмотрел на него, и в его глазах было столько света, что Тэхену показалось — они сияют. — Я тоже люблю тебя, — ответил он. — Всегда.

***

Вечер опускался на часть, когда Чонгук и Юнги вышли из столовой. Воздух был прохладным, прозрачным, где-то на западе догорал закат, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Чонгук шёл медленно, опираясь на палку, которую Тэхен настоял взять. Юнги хромал рядом, его плечо было туго перевязано, но он двигался увереннее, чем утром. У штаба они остановились. Перед ними стоял Кан. Он был в полевой форме, уставший, с тёмными кругами под глазами. Его лицо было бледным, руки сжаты в кулаки. Он смотрел на Чонгука и Юнги, и в его глазах было столько всего, что невозможно было разобрать. — Командир Чон, — сказал Кан, и его голос был ровным, только чуть дрожал. — Командир Мин. — Майор Кан, — ответил Чонгук, и его голос был таким же ровным. Они стояли друг напротив друга, и между ними было семь месяцев. Семь месяцев, которые изменили всё. Кан смотрел на Чонгука, на его худое лицо, на палку, на которую он опирался, на шрамы, которые виднелись из-под воротника. Чонгук смотрел на Кана, на его осунувшееся лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает кулаки, будто боится, что они начнут дрожать. — Вы... — Кан замолчал, сглотнул. — Вы вернулись. — Вернулись, — ответил Юнги, и в его голосе не было вызова. Было спокойствие. — Я искал вас, — сказал Кан, и его голос дрогнул. — Я знаю, — Чонгук кивнул. — Нам доложили обо всем. — Вы не должны меня прощать, — Кан смотрел на него, и в его глазах была боль. — Я знаю, что не заслужил. Но я хотел, чтобы вы знали: я сожалею обо все. — Я знаю, — повторил Чонгук. Они стояли в тишине. Где-то вдалеке играла гитара, кто-то смеялся, но здесь, у штаба, время остановилось. — Я не прощу вас, — сказал Чонгук, и его голос был твёрдым. — Не сейчас. Кан кивнул, опустил голову. — Но я благодарен вам, — добавил Чонгук, и в его голосе появилась мягкость. — За то, что вы искали. За то, что не бросили. Кан поднял голову. В его глазах стояли слёзы. — Я... — начал он. — Не надо, — перебил Чонгук. — Мы всё понимаем. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё. И боль, и надежда, и то, что когда-нибудь, может быть, станет прощением. — Мне пора, — сказал Чонгук, разворачиваясь. — Меня ждут. — Да, — Кан кивнул. — Конечно. Чонгук сделал шаг, потом остановился, обернулся. — Майор Кан. — Да? — Спасибо. Он пошёл к лазарету, где его ждал Тэхен. Юнги задержался на секунду, посмотрел на Кана. — Вы изменились, — сказал он. — Изменился, — ответил Кан. — Это хорошо, — Юнги развернулся и пошёл за Чонгуком. Кан остался стоять у штаба, смотрел им вслед, и в его глазах было что-то, что он прятал всю жизнь. Не прощение. Но надежда.

***

Чонгук вошёл в лазарет, когда Тэхен уже собирался уходить. Он стоял у стола, складывал бумаги, и его лицо было спокойным, сосредоточенным. — Ты ещё здесь? — спросил Чонгук, закрывая дверь. — Ждал тебя, — Тэхен поднял голову, улыбнулся. — Где ты был? — Разговаривал с Каном. Тэхен замер. — И как? — Нормально, — Чонгук подошёл к нему, взял за руку. — Пойдём. — Куда? — Ко мне. Они вышли из лазарета, и Тэхен взял Чонгука под руку, помогая идти. Они шли медленно, и Тэхен чувствовал, как Чонгук опирается на него, как его дыхание становится ровнее, когда он рядом. — Сегодня ты выглядишь лучше, — сказал Тэхен, когда они вошли в комнату. — Я чувствую себя лучше, — ответил Чонгук, закрывая дверь. — Меньше хромаешь. — Меньше. — Раны не болят? — Болят, — Чонгук повернулся к нему. — Но я не об этом. — А о чём? Чонгук шагнул к нему, взял за талию, притянул к себе. — О тебе. Тэхен посмотрел на него, и в его глазах зажёгся тот самый огонь, который Чонгук помнил. Живой, настоящий, тот, ради которого стоило возвращаться. — Я скучал, — прошептал Чонгук, наклоняясь к его губам. — Я тоже, — ответил Тэхен, и они поцеловались. Поцелуй был медленным, глубоким, таким, каким целуют после долгой разлуки, когда хочется запомнить каждое прикосновение, каждый вздох, каждый вкус. Чонгук водил языком по его губам, по нёбу, по внутренней стороне щёк, и Тэхен чувствовал, как внутри разливается жар, как тело начинает таять, поддаваться. Он провёл руками по плечам Чонгука, по груди, по животу. Чувствовал, как под футболкой напрягаются мышцы, как бьётся сердце. Чонгук снял с него халат, потом футболку, и Тэхен остался в одних штанах, стоя перед ним, освещённый тусклым светом ночника. — Ты красивый, — прошептал Чонгук, проводя пальцами по его ключицам, по соскам, по животу. — Такой красивый. — Раздевайся, — ответил Тэхен, и его голос был хриплым. Чонгук стянул футболку, и Тэхен увидел его тело. Худое, исхудавшее, покрытое шрамами. Свежие розовые полосы пересекали старые белые, и всё это было на коже, которая когда-то была гладкой и сильной. Тэхен опустился на колени. — Тэхен, — Чонгук хотел остановить его, но Тэхен поднял голову, посмотрел на него. — Я должен, — сказал он. — Я хочу. Он начал целовать его. Каждый шрам. Каждую царапину. Каждый след, который оставили на нём эти семь месяцев. Он целовал его бедро, где пуля оставила глубокий рубец. Целовал его рёбра, которые прощупывались сквозь кожу. Целовал его ключицы, его плечи, его руки, которые держали его, когда он падал. Чонгук стоял, закрыв глаза, и чувствовал, как губы Тэхена скользят по его телу, как он целует каждый шрам, как он плачет, и его слёзы капают на кожу, заживляя раны, которые не могла заживить никакая мазь. — Тэхен, — прошептал Чонгук, поднимая его. — Иди сюда. Он стянул с него штаны, и Тэхен остался обнажённым, стоя перед ним, такой уязвимый, такой красивый, такой его. Чонгук обнял его, прижал к себе, чувствуя, как их тела сливаются в одно. — Я хочу тебя, — прошептал Чонгук, целуя его в шею. — Я так хочу тебя. — Я твой, — ответил Тэхен, зарываясь пальцами в его волосы. Чонгук повёл его к кровати, уложил на спину, навис сверху. Смотрел на него — на растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на губы, припухшие от поцелуев, на глаза, полные желания и любви. — Ты не представляешь, как я скучал, — сказал он, проводя пальцами по его груди, по животу, по бёдрам. — Представляю, — Тэхен выгнулся, когда его пальцы коснулись члена. — Я тоже. Чонгук наклонился, поцеловал его. Поцелуй был жарким, голодным, мокрым. Он водил языком по его губам, кусал нижнюю губу, втягивал её в рот, и Тэхен стонал, прижимаясь к нему, вжимаясь в его тело. — Подожди, — прошептал Чонгук, отрываясь. Он потянулся к тумбочке, достал смазку, которую Тэхен, видимо, предусмотрительно положил туда. Чонгук смазал пальцы, опустился ниже. Тэхен раздвинул ноги, открываясь перед ним, доверяя ему самое сокровенное. Чонгук провёл пальцем по входу, чувствуя, как Тэхен вздрагивает, как его дыхание сбивается. — Расслабься, малыш, — прошептал Чонгук, целуя его в колено. Он ввёл один палец, медленно, осторожно. Тэхен застонал, выгнулся, но не закрыл глаза. Смотрел на Чонгука, на его лицо, на его руки, которые двигались внутри него. — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста. Чонгук ввёл второй палец. Тэхен был горячим, узким, тугим, и Чонгук чувствовал, как его мышцы сжимаются вокруг пальцев, как он раздвигается, поддаётся. — Ты такой красивый, — прошептал Чонгук, двигая пальцами, растягивая его. — Такой красивый, когда стонешь. Тэхен стонал, не сдерживаясь. Его голос разносился по комнате, и Чонгук чувствовал, как от этих звуков у него перехватывает дыхание. Он водил пальцами внутри, находя то место, от которого Тэхен выгибался дугой, от которого его крик становился громче, слаще. — Чонгук, — Тэхен схватил его за руку. — Пожалуйста. Хватит. Я хочу тебя. Внутри. Чонгук убрал пальцы, нанёс смазку на член. Приподнял Тэхена, перевернул на живот, приподнял бёдра. Тэхен подчинялся, доверял, открывался. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук, пристраиваясь у входа. — Я люблю тебя, — ответил Тэхен, и Чонгук вошёл. Медленно, плавно, сантиметр за сантиметром. Тэхен застонал, прикусил губу, и Чонгук остановился, давая ему привыкнуть. Он чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как Тэхен дрожит, как он пытается расслабиться. — Всё хорошо, — прошептал Чонгук, наклоняясь, целуя его спину, лопатки, позвонки. — Всё хорошо, малыш. Я здесь. — Двигайся, — прошептал Тэхен. — Пожалуйста. Чонгук начал двигаться. Медленно, глубоко, чувствуя, как Тэхен раскрывается ему навстречу, как его тело становится мягким, податливым. Он входил в него, выходил, входил снова, и каждый толчок отзывался стоном, который разрывал тишину. — Ты так хорошо принимаешь меня, — прошептал Чонгук, ускоряясь. — Такой узкий, так сжимаешь меня. Он любил его. Не трахал, не имел — любил. Каждым движением, каждым толчком, каждым прикосновением. Он водил руками по его спине, по ягодицам, по бёдрам, сжимал, гладил, ласкал. Он наклонялся, целовал его шею, плечи, лопатки, оставляя следы на коже, которая была такой мягкой, такой тёплой, такой живой. Тэхен стонал, не сдерживаясь. Его стоны были громкими, сладкими, и Чонгук чувствовал, как они заводят его, как под их звук он ускоряется, входит глубже, жёстче. Он сжимал его бёдра, придерживая, входя под таким углом, что Тэхен кричал, выгибался, сжимал простыни в кулаках. — Чонгук, — кричал он, — Чонгук, пожалуйста... — Что, малыш? — Чонгук наклонился, поцеловал его в шею. — Что ты хочешь? — Я скоро... — Тэхен повернул голову, поймал его губы в поцелуе. — Скоро... Чонгук ускорился. Толчки стали быстрее, глубже, и он чувствовал, как Тэхен сжимается вокруг него, как его тело напрягается, как он близок. Он обхватил рукой его член, начал двигать в такт своим толчкам, и Тэхен закричал, кончая, сжимаясь вокруг него так сильно, что Чонгук не выдержал, вошёл в него последний раз, глубоко, до конца, и кончил сам, чувствуя, как тепло разливается по телу, как мир взрывается миллионом осколков. Они лежали, тяжело дыша, и Чонгук не выходил из него, оставаясь внутри, чувствуя, как Тэхен пульсирует вокруг него, как его сердце бьётся в унисон с его сердцем. — Я люблю тебя, — прошептал Чонгук, целуя его в плечо. — Я люблю тебя, — ответил Тэхен, поворачиваясь, прижимаясь к нему. Они лежали в темноте, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца. Два сердца, которые нашли друг друга. Два человека, которые выжили. Два мира, которые стали одним. — Чонгук, — прошептал Тэхен, когда дыхание выровнялось. — М? — Никогда не оставляй меня больше. — Никогда, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. Они уснули, обнявшись, и им снились одни и те же сны. Сны о доме, о семье, о том, что будет. О том, что они выжили. О том, что они вернулись. О том, что они наконец вместе.