Маска

Особняк Майеров возвышался на Холме Сенаторов — самом престижном районе Эшвуд-Хайтс, откуда до «Района» было полчаса езды на машине, но целая вечность по образу жизни. Дом был построен в неоклассическом стиле: белые колонны, высокие окна с витражами, идеально симметричный фасад, который внушал трепет ещё до того, как гость переступал порог. Внутри было не менее величественно: мраморные полы, хрустальные люстры, картины в золочёных рамах — всё это создавало ощущение, что ты находишься не в частной резиденции, а в музее, где каждое дыхание должно быть выверенным и тихим. Тобиас Майер, известный в светских кругах как наследник мэра и главная надежда политической династии, стоял у панорамного окна своей спальни на втором этаже. В его правой руке была маска — чёрная, с замысловатой серебряной вязью, которую он надевал на все благотворительные вечера, официальные приёмы и любые мероприятия, где присутствовала публика. «Имидж, Тоби, — всегда говорил отец, Фредерик Майер, человек с железной хваткой и пронзительным взглядом серых глаз, которые Тоби унаследовал. — Ты — лицо будущей кампании. Лицо должно быть загадочным. Загадка интригует. Загадка не даёт врагам понять твои слабости». Тобиас был высок — около ста восьмидесяти пяти сантиметров — с пепельными светлыми волосами, которые он зачесывал назад, открывая высокий лоб и то самое «породистое» лицо, которое так ценил его отец. Но сейчас на этом лице не было ни капли надменности, за которую его так ненавидели в городе. Там была усталость. Глубокая, въевшаяся в кости усталость восемнадцатилетнего парня, который с пятнадцати лет носит маску не только на публике, но и, кажется, в собственной жизни. Когда-то, в пятнадцать лет, Тобиас и правда был тем самым высокомерным мажором, о котором ходили слухи. Он смотрел на сверстников свысока, считая, что статус сына мэра ставит его выше любых правил. Он позволял себе грубость, пренебрежительные высказывания и однажды, в приступе подростковой жестокости, устроил травлю нового одноклассника, который посмел сесть за его парту в частной школе. Травля была изощрённой: анонимные письма, испорченные вещи, ложь, распространённая по школе. Всё закончилось тем, что мальчик попытался свести счёты с жизнью. К счастью, вовремя остановили. Фредерик Майер, узнав об этом, не стал покрывать сына. Он поступил иначе: отправил Тобиаса на месяц в летний трудовой лагерь для трудных подростков под чужим именем. Без охраны, без денег, без связей. Тот месяц стал для Тобиаса шоковой терапией. Он впервые в жизни мыл полы в общественных туалетах, работал на кухне, где жарил картошку по шестнадцать часов в сутки, и слушал, что о «богатеньких» думают обычные люди. Он услышал свою историю со стороны — историю о мальчике, которого чуть не уничтожили из-за чужого высокомерия. Ему было так стыдно, что по ночам он не спал, глядя в потолок барака и чувствуя, как внутри него что-то ломается и перестраивается заново. С тех пор старый Тобиас умер. На его месте родился новый человек, который стыдился своего прошлого, который мечтал о простой жизни и искренних отношениях, который ненавидел маскарад, в который превратилась его жизнь. Но маска осталась. Потому что отец требовал, потому что город ждал, потому что образ сына мэра должен был быть безупречным и загадочным. — Брат, если ты не перестанешь буравить взглядом это окно, стекло треснет от напряжения, — в комнату ворвалась Аллен без стука, как всегда, нарушая все правила этикета, которые ей пытались привить с детства. Шестнадцатилетняя сестра Тобиаса была его полной противоположностью. У неё были такие же пепельные волосы, но живые, искрящиеся карие глаза матери — Марты, второй жены Фредерика, которая, вопреки всем стереотипам о мачехах, оказалась добрейшим человеком и искренне полюбила Тобиаса как родного. Аллен была дерзкой, острой на язык, постоянно находилась в поиске новых эмоций и, казалось, не боялась вообще ничего — ни гнева отца, ни сплетен, ни того, что о ней подумают. — Я не «буравлю», я смотрю, — ответил Тобиас, не оборачиваясь. — Между этими глаголами есть разница. — Нет разницы, когда ты делаешь это уже два часа, — Аллен бесцеремонно плюхнулась на его кровать, раскинув руки в стороны, и уставилась в потолок. — Тоби, ты угасаешь. Прямо на глазах. Ты учишься онлайн в этом своём престижном иностранном университете, сдаёшь идеально экзамены, потому что иначе нельзя. От тебя требуют только хороших оценок и безупречного поведения. Ты даже не гуляешь. Ты не живёшь, брат. Ты — экспонат в музее «Идеальный сын мэра». — Аллен, — устало начал он, но она перебила, вскочив с кровати и подойдя к нему. — Нет, послушай меня. Я не просто так пришла. Я придумала план. — План? — Тобиас наконец повернулся к сестре, в его серых глазах мелькнуло слабое любопытство. — Да. План по твоему спасению. Ты выйдешь из этого дома. Не как сын мэра. Не как Тобиас Майер. А как… обычный парень. Просто человек. Тобиас усмехнулся, но в усмешке не было веселья: — И что мне делать? Пойти в клуб, где все будут спрашивать у меня автограф отца? Или, может, записаться в теннисный клуб, где все будут шептаться у меня за спиной? — Глупый, — Аллен подошла к его шкафу и с демонстративным пренебрежением отодвинула ряд дизайнерских пиджаков, рубашек от Armani и костюмов, сшитых на заказ в Италии. — У тебя же есть тайная страница в соцсетях? Та, где ты подписан на архитектурные паблики, рецепты выпечки и смешные видео с котами? Тобиас вздрогнул. — Откуда ты… — Я брала твой планшет, пока мой был в ремонте, — перебила Аллен с хитрой улыбкой. — Но это не важно. Главное, что ты умеешь быть обычным. Ты хочешь этого. Я чувствую. Поэтому… — она вытащила из-за двери большой пакет и торжественно водрузила его на кровать. — Держи. Я подготовилась. Тобиас заглянул в пакет и увидел дешёвое серое худи неизвестного бренда, потертые джинсы, которые, кажется, были куплены в секонд-хенде, и простые чёрные кеды. На дне пакета лежала старая бейсболка. — Аллен, это… — Это твоя новая жизнь, — она говорила быстро, захлёбываясь энтузиазмом. — Слушай легенду. Ты — Нейтан. Нейт для друзей. Приехал из другого города, учишься на заочном отделении местного университета, подрабатываешь курьером. Родители — учителя: мать — литератор, отец — историк. Денег в обрез, поэтому ты носишь простую одежду и не светишь дорогими вещами. — Нейтан? — переспросил Тобиас, чувствуя, как странное волнение поднимается в груди. — Да. Я долго думала. Нейтан — хорошее, обычное имя. Не слишком редкое, не слишком популярное. Тебе нужно уйти из этого дома прямо сейчас. Сегодня в «Районе» на набережной всегда тусуется молодёжь. Я смотрела сторис. Там безопасно, но при этом живо. Просто иди и сядь на скамейку. Смотри на воду. Дыши. Ты же этого хочешь, правда? Тобиас посмотрел на дешёвую одежду, потом на сестру. Впервые за долгое время он хотел сказать «да» без оглядки на отца, на политику, на репутацию. — А если меня узнают? — спросил он, и в его голосе прозвучала не уверенность в своей неузнаваемости, а странная надежда, что это произойдёт и всё разрешится само собой. — Не узнают, — Аллен говорила уверенно, но мягко. — Ты на всех мероприятиях в маске. Твои официальные фото в интернете — это либо маска, либо фото в анфас семилетней давности. Нам на руку, что отец никогда не любил светить твоим лицом. А здесь ты будешь без маски, в дешёвом худи и, надеюсь, с небрежной причёской. Какой сын мэра, скажи мне, потащится в «Район» в одежде за двадцать долларов? Они все там на тачках за миллион приезжают, а ты пешком пойдёшь. — Я пойду пешком, — тихо сказал Тобиас, и в этот момент понял, что решение принято. — Я прикрою, — Аллен подошла и обняла брата, что случалось редко — она была не из тех, кто раздаёт объятия направо и налево. — Скажу отцу, что ты лёг спать рано, у тебя болит голова. Иди. Живи, Тоби. Через сорок минут Тобиас Майер — нет, Нейтан — вышел через служебный вход, который Аллен предусмотрительно не заблокировала в системе охраны, и оказался на улице. На нём были серое худи с капюшоном, который он натянул на голову, потёртые джинсы и кеды, которые немного жали в мизинце. Сестра нарисовала ему небольшие синяки под глазами. В кармане лежало двести долларов наличными, которые Аллен одолжила из своих сбережений, и телефон с сим-картой, зарегистрированной на вымышленное имя. Он шёл по улицам Эшвуд-Хайтс пешком. Впервые за несколько лет. Без охраны. Без водителя. Без необходимости смотреть в камеру и улыбаться. Воздух казался ему невероятно свежим, хотя на самом деле в городе было обычное загрязнение от автомобилей. Люди проходили мимо, не оборачиваясь. Никто не знал, кто он. Никому не было до него дела. Это было самое прекрасное чувство в его жизни. К тому времени, как он добрался до набережной «Района», сердце его колотилось где-то в горле, но это был не страх. Это была свобода.