Маска

Следующие три недели пролетели как один миг, и в то же время каждая минута была наполнена смыслом. Компания из троих превратилась в четверку, и это превращение было настолько органичным, что казалось, будто Нейт всегда был частью их маленького мира. Он приходил на крышу прачечной каждый вечер, принося с собой дешёвое печенье из супермаркета или пакет сока — те скромные гостинцы, которые, по его легенде, мог позволить себе студент-курьер. Николь замечала, как он иногда смущается, когда Ёна или Тим достают что-то более дорогое, и ей становилось неловко за их неосознанное превосходство. Она старалась вести себя проще, когда Нейт был рядом, отказывалась от предложений Тима заехать в дорогую кофейню, предлагала оставаться на крыше или гулять по бесплатным или недорогим местам. Ей не хотелось, чтобы он чувствовал себя не в своей тарелке. Нейт, в свою очередь, старался быть максимально полезным. Он помогал Тиму таскать ящики с мукой в пекарню, когда тот задерживался на работе, носил тяжёлые сумки Ёне после её шопинга (который, как она объясняла, был «жизненно необходим»), а однажды даже починил старую дверь на крыше, которая никак не закрывалась и скрипела на весь район. — Ты вообще умеешь всё? — спросила его Ёна, когда он, вооружившись найденной в подвале пекарни отверткой, за пятнадцать минут привёл дверь в порядок. — Отец научил, — соврал Нейт. На самом деле его научили в том самом трудовом лагере, где он чинил всё, что ломалось, потому что больше было некому. — Он у меня историк, но руки золотые. Ёна скептически прищурилась, но ничего не сказала. Она вообще была самой осторожной из всей компании. Тим принял Нейта сразу, потому что Тим был открытым и доверчивым человеком. Николь приняла его потому, что он говорил о вещах, которые были ей близки, и смотрел на неё так, как никто никогда не смотрел. Но Ёна… Ёна наблюдала. — Что-то в нём не так, — сказала она Николь однажды вечером, когда они вдвоём сидели в комнате Николь, перебирая старые фотографии. — Что именно? — Николь насторожилась. — Не знаю. Он слишком… идеальный. Слишком хорошо говорит об архитектуре для курьера. Слишком вежлив. Слишком правильно держит вилку, когда мы случайно заходим в кафе. У него есть манера, Ник. Манера человека, который с детства привык к определённому кругу. — Ёна, ты параноик, — отмахнулась Николь, хотя внутри что-то кольнуло. Она и сама замечала эти странные детали: как Нейт, например, никогда не смотрел на ценники в меню, а просто заказывал самое дешёвое, будто заранее знал, что это будет приемлемо. Или как он автоматически открывал дверь перед ними, пропуская вперёд, — жест, который скорее выдавал воспитание в богатой семье, чем в семье учителей. — Может быть, — пожала плечами Ёна. — Но я за ним послежу. А ты… ты не влюбляйся слишком быстро, ладно? Он хороший, но мы его плохо знаем. Николь покраснела и швырнула в подругу подушку. — Я не влюбляюсь! Мы просто друзья! — Ага, конечно, — Ёна поймала подушку и хитро улыбнулась. — Ты светишься, когда он входит в комнату. Я слепая, по-твоему? Николь ничего не ответила, потому что Ёна была права. Каждый вечер, когда на крыше появлялась знакомая фигура в сером худи, у неё внутри что-то переворачивалось. Ей нравилось, как Нейт смеётся — тихо, будто стесняясь собственного смеха. Ей нравилось, как он слушает, когда она рассказывает о своих проектах, — так, будто каждое её слово имеет значение. Ей нравилось, как иногда их взгляды встречались, и на долю секунды между ними пробегала искра, которую невозможно было объяснить логикой. Она влюблялась. И это пугало её до чёртиков. А Нейт — он влюблялся ещё сильнее. Каждый вечер, возвращаясь в особняк на Холме Сенаторов, он чувствовал, как тяжелеет сердце. Он снимал дешёвое худи, которое Аллен стирала для него тайком от прислуги, и надевал дорогой халат, садился за рояль в своей спальне и играл что-нибудь грустное, пока Аллен не заходила к нему с чаем и не спрашивала: — Ну как там твоя Николь? — Она не моя, — отвечал он каждый раз. — Она вообще не знает, кто я. — Ты не виноват, — напоминала Аллен. — Но ты сам выбрал Нейта. Сам решил врать. — Я не хотел врать! — Тобиас вставал из-за рояля и начинал ходить по комнате, как зверь в клетке. — Я просто… хотел быть собой. Настоящим собой. А когда я пытался рассказать правду, было уже поздно. Слишком поздно. — Никогда не поздно, — мягко говорила Аллен. — Но я понимаю. Ты боишься. — Боюсь, — признавался он. — Боюсь, что когда она узнает, кто я, она увидит во мне только сына мэра. Того самого Тобиаса Майера, которого все ненавидят. Она перестанет видеть Нейта. А я… я не хочу терять Нейта. Я только сейчас понял, что это — настоящий я. Аллен вздыхала и уходила, оставляя брата наедине с его мыслями. Она понимала, что рано или поздно правда выйдет наружу, и готовилась к этому моменту. В её голове уже зрел план — дерзкий, безумный, но, возможно, единственно верный.