Право сильного

Тишина в подземельях Облачной Башни была не просто отсутствием звуков — она была осязаемой, тяжелой и липкой, как болотная жижа. В этой пустоте каждый вдох Гриффин отзывался в ушах хриплым эхом, напоминая о том, как еще недавно её легкие горели от нехватки воздуха. ​Одиночество здесь не пугало женщину — за годы директорства она привыкла к холодному величию изоляции. Но сейчас это было иное чувство: её заперли в собственном фундаменте, превратив хозяйку в тень, затерянную среди камней. ​Гриффин медленно прислонилась затылком к сырой стене, игнорируя холод, пробирающийся под ткань платья. Рана на губе пульсировала тупой, ноющей болью; металлический привкус крови всё еще ощущался на языке, напоминая о его ударе. Она не видела своего отражения, но кожей чувствовала, как рассыпается её привычный образ «железной леди». ​Идеальный макияж, который всегда был её боевым раскрасом, поплыл — темные тени и тушь смешались с потом и пылью, оставляя грязные разводы на бледных скулах. Роскошные темно-фиолетовые волосы, которые она годами усмиряла в строгую прическу, теперь беспорядочным водопадом закрывали плечи, цепляясь за вышитый воротник. Дорогое платье цвета красного вина, символ её статуса, было перепачкано в пыли и тюремной грязи, но ведьма сидела с прямой спиной, словно на троне, а не на гнилой соломе. Она знала: Валтор наблюдает. Даже если его нет рядом физически, его присутствие пропитывало каждый камень школы. Он хотел видеть её раздавленной, лишенной лоска, жалкой. Но Гриффин, закрыв глаза, видела совсем другие картины, которые, казалось, были выжжены на обратной стороне её век. Она помнила, как много лет назад, в сырых залах цитадели Древних Ведьм, ей — тогда еще молодой и амбициозной — не давалось одно из сложнейших заклинаний призыва теней. Гордость жгла её изнутри, не позволяя признать поражение, но в итоге юная ведьмочка сдалась. Гриффин помнила, как подошла к демону, едва слышно прося о помощи. Валтор тогда не просто помог. Его глаза вспыхнули азартным, торжествующим огнем, а на лице заиграло то самое довольное выражение, которое она ненавидела и обожала одновременно. Ему льстило, когда она, переступая через свою колючую гордость, признавала его превосходство. Он упивался этим моментом, смакуя её беззащитность перед тайным знанием. И как бы нынешняя директриса ни хотела этого признавать, Валтор был превосходным учителем. Если Белладонна, Тхарма и Лилис никогда не повторяли дважды — их уроки были короткими и жестокими, как удар хлыста, — то Валтор был иным. Ему нравилось объяснять. Мужчина мог часами разбирать структуру плетения, его пальцы едва касались её рук, направляя поток энергии, а голос вкрадчиво нашептывал тонкости темных искусств. Маг наслаждался процессом «лепки» из неё идеального союзника, упиваясь тем, как молодая колдунья впитывает каждое его слово. Для него это было актом высшего доминирования — знать, что её сила наполовину состоит из его уроков. Гриффин медленно открыла глаза, и реальность темницы снова сдавила ей виски. Сейчас он пытался проделать то же самое: заставить её просить. Унизиться. Признать, что без него она — ничто. ​— Я не ошиблась… Вы всё тот же, Валтор, — прохрипела она, касаясь кончиками пальцев разбитой губы. — Вам мало просто победить. Вам нужно, чтобы я снова стала вашей лучшей ученицей… В этот момент за дверью темницы послышался шорох мантии. Он не шел — он словно соткался из теней коридора, привлеченный её мыслями. Тёмный маг медленно приблизился к решетке, его шаги были почти бесшумными, словно он не шел по камню, а скользил над ним. Он остановился, и холодный свет магического пламени, горевшего где-то в коридоре, подчеркнул острые скулы его лица. Валтор замер, не сводя глаз со своей бывшей союзницы. ​Сквозь железные прутья он оглядывал её так, словно изучал старинную, опасно заточенную рапиру, брошенную в пыль. Демон про себя неохотно признавал: даже в таком непристойном, на первый взгляд, виде — с подтекшим макияжем, растрепанными волосами и пятнами грязи на шелке платья — Гриффин выглядела величественно. В её позе, в том, как она держала подбородок, в этом яростном блеске янтарных глаз было нечто такое, чего не купишь за силу и не выжжешь пытками. Это была порода. Та самая неукротимая воля, которая когда-то заставила его выделить её среди сотен других амбициозных ведьм. Женщина выдержала его взгляд, не шелохнувшись, хотя рана на губе снова начала саднить под его пристальным вниманием. ​— Я вам не музейный экспонат, Валтор, чтобы на меня так пялиться, — отчеканила колдунья. Голос всё еще хрипел, но в нем прорезались те самые ледяные нотки, которые заставляли дрожать первокурсниц Облачной Башни. — Если вы пришли полюбоваться на дело своих рук, то можете уходить. Зрелище вряд ли изменится в ближайшее время. Валтор не шевельнулся. Он медленно наклонил голову набок, и на его губах промелькнула тень той самой наставнической ухмылки из их прошлого. ​— О, вы ошибаетесь, дорогая. Музейные экспонаты мертвы и безмолвны. А вы… вы всё еще слишком громко размышляете, — он сделал шаг вплотную к решетке, так что его аура коснулась её лица холодным сквозняком. — Я чувствую вкус ваших воспоминаний. Вы ведь только что думали о наших уроках, не так ли? О том, как я направлял ваши руки, когда вы были слишком горды, чтобы признать свою слабость. ​Он протянул руку и коснулся одного из прутьев, от которого тут же пополз иней. ​— Знаете, что меня больше всего забавляет? Вы ненавидите меня за этот удар, за эту камеру, за то, что я поработил вашу школу… но еще больше вы ненавидите себя за то, что до сих пор помните каждое мое слово, сказанное семнадцать лет назад. Колдунья промолчала. Она лишь плотнее сжала челюсти, не позволяя себе ответить на его слова о ненависти и памяти. Признать это вслух означало бы дать ему еще один рычаг давления, а Валтор и так слишком глубоко запустил свои когти в её разум. Маг небрежным, почти ленивым жестом руки заставил железные прутья решетки бесшумно разойтись в стороны, словно они были сделаны из воска, а не из закаленной стали. Он вошел в камеру, и пространство вокруг Гриффин мгновенно сузилось до размеров его тени. Валтор остановился в шаге от неё, медленно изучая её лицо, словно читал открытую книгу, в которой он сам когда-то написал первые главы. ​— Ваш кабинет, миледи, оказался на редкость уютным, — произнес он, и в его голосе послышались нотки фальшивого восхищения. — Столько редких книг по черной магии, уникальных свитков… Я нашел там несколько трактатов, которые мы когда-то изучали вместе. Приятно видеть, что вы сохранили верность нашим общим корням, не смотря на всю эту мишуру «светлой» команды. Гриффин подняла на него тяжелый, воспаленный взгляд. Каждое слово давалось ей с трудом, но голос оставался твердым. ​— Советую не привыкать к этому креслу, Валтор. Ваша участь уже предрешена, и «хеппи-энда» для вас в этой истории не будет. Вы лишь временный гость в этих стенах, как бы вам ни хотелось верить в обратное. Валтор коротко рассмеялся — сухим, безрадостным смехом, который эхом отразился от сводов темницы. ​— И это мне говорит великий директор, которая теперь — лишь пленница в подземельях собственной школы? — Он покачал головой, и его взгляд стал опасно мягким. — Ваша самоуверенность всегда была вашей самой очаровательной чертой, Гриффин. Даже когда вы проиграли всё. Демон медленно присел на корточки перед ней, уравнивая их в росте. В полумраке его льдисто-голубые глаза, обычно холодные и расчетливые, зацепились за разбитую губу женщины. Яркая ссадина на бледной коже выглядела как клеймо его недавнего гнева. ​— Болит? — спросил он почти шепотом, и в этом вопросе было больше издевки, чем сочувствия. Директриса не отвела взгляда. Она чувствовала его дыхание на своей коже, видела каждую деталь его безупречного лица, и это раздражало её больше, чем физическая рана. ​— Вы знаете, Валтор… уже не сильно, — она едва заметно улыбнулась краем окровавленных губ. — Ударьте меня еще раз. Чтобы вновь напомнить, что мне стоит следить за тем, что я говорю. Или вы боитесь, что во второй раз я не просто плюну вам в лицо, а заберу с собой в Ад частичку вашей хваленой выдержки? Валтор замер. Расстояние между ними сократилось до предела. Он протянул руку, ​его длинные пальцы застыли в воздухе, всего в нескольких сантиметрах от её лица. Тяжелая, насыщенная темной магией тишина повисла между ними, прерываемая лишь судорожным дыханием Гриффин. Демон медлил, словно взвешивал: ударить снова или сменить тактику. Наконец, его ладонь — холодная, как лед Омеги — коснулись её острой скулы. Движение было почти нежным, но в этой нежности крылась угроза похлеще любого проклятия. ​— Я предпочитаю обходиться без рукоприкладства, — его голос понизился до едва различимого рокота. — Это… вульгарно. Но вы сами разозлили меня, Гриффин. Неужели вы всерьез думали, что оскорбление сойдет вам с рук? Моё терпение — не бесконечный ресурс, даже для вас. Мужчина медленно скользнул рукой ниже, пока его большой палец не замер у самой ссадины. Ведьма не шелохнулась. Она не оттолкнула его, не попыталась увернуться. В её глазах застыла холодная обреченность: она слишком хорошо понимала, что на сопротивление уйдут остатки сил, которых и так едва хватало на то, чтобы просто держать спину ровно. Тратить магию на мелкую потасовку в клетке было ниже её достоинства. Валтор нажал на рану. Боль на мгновение вспыхнула с новой силой, заставляя пленницу прикусить язык, но демон не убирал руку. От его кожи поползло тусклое красное свечение — мягкое, обволакивающее, почти ласковое. С каждым мгновением пульсация затихала. Гриффин почувствовала, как разорванные края кожи срастаются, как уходит жар и металлический привкус крови. ​Через секунду её губа была абсолютно гладкой, словно никакого удара и не было. ​— Хотите меня ещё больше унизить? —горько усмехнулась, чувствуя на подбородке тепло его руки. — Сначала бьете, а потом исцеляете, как любимую комнатную собачку? Это ваш новый способ показать, что я — ваша собственность? Маг медленно убрал руку, но не поднялся. Он продолжал смотреть ей прямо в глаза, и в его взгляде на долю секунды мелькнуло нечто пугающе искреннее. ​— Не люблю, когда что-то не идеально, — бросил он, оглядывая её лицо с видом придирчивого мастера, поправившего дефект в своей работе. — Шрамы вам не к лицу, Гриффин. Они мешают мне видеть ту женщину, которую я пришел сюда лицезреть. Если вы собираетесь страдать, делайте это красиво. Он поднялся во весь рост, снова превращаясь в недосягаемого Лорда, и сверху вниз посмотрел на её растрепанные волосы. ​— И приведите себя в порядок. Вид поверженной королевы вам идет, но вид замарашки — оскорбляет мой вкус. Колдун оправил свой камзол, бросив последний, оценивающий взгляд на её теперь уже целую губу, и направился к выходу. ​Стоило его сапогу пересечь невидимую черту, как воздух задрожал, и железные прутья решетки с лязгом выросли прямо из пола, с тихим гулом возвращаясь в свои пазы. Магия, державшая проход открытым, рассеялась, оставив после себя лишь слабый запах гари и его дорогого парфюма. Шаги мага затихли в коридоре, унося с собой свет его ауры. Ведьма осталась в полной темноте. Она медленно поднесла руку к лицу и коснулась пальцами того места, где только что была рана. Кожа была гладкой, почти шелковистой, но это касание обжигало её сильнее, чем сам удар. ​Он не просто исцелил её. Он стер следы своего преступления, чтобы лишить её права на ненависть, превратив насилие в акт «милосердия». Гриффин прислонилась лбом к холодным прутьям, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Валтор играл в свою игру, и пока что она вынуждена была следовать его правилам. Но в этой тьме, среди пыли и забвения, директриса дала себе клятву: если он хочет видеть «идеальное» падение королевы, она устроит ему такое зрелище, которое он запомнит на следующие семнадцать лет. Если, конечно, доживет до рассвета.