Попаданец мучитель

Глава 5.

Ан (сокращенно от Лилиан), а какой сейчас год? — 1926-й. — А ты знаешь когда я родилась? Точную дату? — 26 Марта, 1926 года. — А до Гитлера сколько осталось? — До кого? — Ладно, забей. Дракон объяснил про миры-мыльные пузыри. Как оказалось, некоторые миры соприкасаются друг с другом, как мыльные пузыри в ванне. Одни соприкасаются постоянно и можно переходить из одного в другой в любое время, такие миры на одном магическом уровне развития. Другие соприкасаются только в определенное время. И чтобы перейти в один из таких миров - нужно точно знать место и время соприкосновения. Ну и само умение переходить незримую грань между миров нужно. Без этого никак. Я слушала, кивая, а сама думала: будет здесь Гитлер и война или нет, но подготовиться нужно. И главное успеть научиться справляться с молнией до того как пойду в школу. Следующие месяцы я помню урывками: спать, есть, пытаться сесть, постоянные судороги, пытаться ползти, падать, злиться, и так по кругу. — А можно в мир, где нет судорог? - спрашиваю у Ана. — Нет. — А где магии меньше и я нормально хожу? — Там нет магии вообще, и ты там умрёшь, потому что без магии твоё ядро — тыква. — Замечательно. Значит, только вперёд и только на молниях.

***

Мне было семь месяцев. Я знаю, потому что мама сказала: «Семь месяцев, а он ещё не сидит. Абраксас в этом возрасте уже ползает». Она не знала, что я слышу,  что я понимаю о чем говорят окружающие. Я лежала на животе на ковре в игровой комнате и пыталась поднять голову. Получалось. Пыталась опереться на ладони — тоже получалось, секунд пять. Потом руки подкашивались, я падала носом в ковёр и злилась. Злость — плохая идея. В ковёр ударила молния. Не большая, такая, от которой волосы встают дыбом. Ковёр задымился.  — Ты что, хочешь сжечь дом?! — взвизгнул дракон с полки, где он грелся на солнце. — Хочу начать ползать, — ответила я мысленно. Голосом пока не получалось. Связки восстановились, но слова давались с трудом. Каждое сопровождалось искрой, запахом озона, вибрацией в челюсти. Я молчала, чтобы не пугать родителей. Но когда оставалась одна проговаривала буквы, слова, пробовала говорить маленькие предложения, но пока получалось только по одной букве, вторая выговаривалось в сопровождении искрящихся спецэффектов, а слово в сопровождении маленькой молнии.  — Тогда ползи. Не жги. — Не получается. Дракон спрыгнул на пол. Теперь он был размером с большую кошку, ага пантеру такую. Вырос за эти месяцы, но медленно, сказал, "чтобы не пугать окружающих". Он подошёл ко мне, обнюхал выгоревшее пятно на ковре, и фыркнул. — Ты тяжёлый для молнии. Она течёт туда, где твоя воля, но воля у тебя - как у бешеной лошади. Направь её вниз. В землю. В то, что под тобой. — В то, что подо мной, в пол? — В свое озеро бестолочь. Почувствуй озеро. Под пупком. Там всё спокойно. Оттуда бери. Я закрыла глаза. Попыталась найти озеро — то самое, что образовалось после ритуала. Оно было там, тёмное, глубокое, пульсирующее в такт сердцу. Я представила, как молния уходит не в ковёр, а вниз, в озеро, в воду. Руки перестали дрожать. Я поднялась на четвереньки, колени стояли твердо на ковре, ладони тоже, спина ровная. Держалась секунд десять. Потом упала. Но не носом. На бок. Ура!!! Это была победа, это был огромный прорыв после стольких месяцев попыток и мучений. — Неплохо, — сказал дракон. — Для первого раза. Завтра опять повтори. Но я не стала ждать завтра, отдышавшись повторила опять, и опять и снова. Пока силы не покинули меня. Так и заснула на ковре, лежащей на животике и со счастливой улыбкой на лице. Первый раз в этой жизни я чувствовала контроль.

***

В первый раз брата я увидела, когда нам было по восемь месяцев. После того раза как Ан подсказал мне, как справляться с судоргами, направляя молнию в свое озеро, я перестала хаотично биться молниями в окружающих и разные вещи вокруг. Теперь я уже лучше это контролировала. И родители решили, что можно представить нас с братом друг другу.  Аби сидел на том же ковре, в метре от меня. Пухленький блондинчик с серыми глазами — теперь я знаю с кого рисовались амурчики и ангелочки в моем прошлом мире. Он уже уверенно ползал. Смотрел на меня. Не улыбался, не хмурился. Просто смотрел. Я поползла к нему. Медленно, с остановками — каждое движение ног вызывало судорогу, а я не хотела превратиться в грозовую тучу посреди игровой. Добралась. Села. Он всё смотрел. Держал красный мячик. Я прикоснулась пальчиком к мячу. Аби потянул его ближе к себе. Жадина? Я потянулась сильнее. Он посмотрел на меня пристально — и потянул мяч мне. Я взяла. Он выхватил обратно. Ну и ладно. Подрастём — подружимся. Я отползла к кубикам. Строила пирамидку, боковым зрением следя за братом. Он посидел, посмотрел и пополз ко мне. Я доброй души подумала, что будем обмениваться: мяч на кубик. Как бы не так. Ангелочек дополз, поломал мою башенку и сказал своё первое слово: — Моё. Вот те раз. Разве не «мама» должно быть? Родители наблюдали и не вмешивались. Странно. Или Аби не сказали, что я его брат? Или так и должно быть? Он протянул мне мяч опять. Я взяла. Он попытался выхватить — я не отпустила. Он потянул сильнее. И тут пальцы сковала судорога, Аби дёрнул — мяч лопнул. Внутри оказалась механическая штуковина: заводной механизм, шестерёнки. Аби посмотрел на меня. Заплакал. Не громко, сжимая кулачки. Как взрослый, который не хочет показать, что ему больно. — Ты его обидел, — сказал дракон. — Я не хотела. — Он не знает, что ты хотел. Он знает, что ты сломал. Я ползла за жёлтым мячом. Мирилась. Аби принял мяч и успокоился. Потом мы строили башенку вместе, он давал мне кубики, я ставила. Когда судороги накатили, я легла, закрыла глаза, погружаясь в озеро. Чувствую — Аби улегся рядом и засопел. Эй, малыш, я здесь трансформаторной будкой подрабатываю! Где взрослые? Никто не пришёл. Видимо, решили, что мы оба спим. Пришлось лежать и контролировать магию, пока брат дрыхнет, прижавшись ко мне. Страх навредить ему работал лучше любого зелья. С того дня Аби начал говорить не переставая. Сначала простые слова: мама, папа, деда, ба, дай, на. Меня он называл «Элай» — как и мама. Потом услышал, как мама с бабушкой переживали, что я не разговариваю. И решил взять шефство надо мной. — Мотли Эяй шай, — тыкал пальчиком в книжку, на картинку с воздушным шариком. — Мотли айчик, — показывал на зайчика. — Мотли Эяй. Было весело, но говорить я пока не могла без светопредставления и молний, потому молчала при родителях, тренировалась в одиночестве.

***

Год. Аби ходил. Я пробовала — но каждый раз как стопа касалась пола, судороги. Хоть я уже лучше справлялась, взять стихию под контроль пока не могла. Врачи говорили родителям, что пройдёт в подростковом возрасте, при гормональной перестройке. Ждать десять лет, каждый день терпя это? Нет уж. Год и шесть месяцев. Я впервые увидела себя в зеркале. Няня отвлеклась, я уползла в мамину гардеробную. Там на низком комоде стояло ростовое зеркало. Схватилась за ручки, подтянулась. Ноги подкашивались, судороги сводили колени — но я увидела. Тощий мальчик, на голову ниже Аби. Кожа такая белая, что вены просвечивались. Волосы не белые — серебро, и по ним пробегали фиолетовые искорки. Глаза впалые, бирюза с серебром. Все Малфои платиновые сероглазые блондины. Я — нет. Я не удержалась, упала на попу. Обернулась — Аби стоял в дверях. Сколько он там стоял? Видел моё отчаяние? Он зашёл в комнату, подошёл, сел. Погладил меня по голове маленькой ладошкой. — Бат касивый, — приговаривал он. — Бат касивый. Потом обнял и начал колыхать. Так его укачивают, когда он расстроен? Он утешал меня своим способом. После этого Аби усилил напор. Книги каждый день, рассказы, показы, объяснения. Когда меня накрывала судорога, я ложилась, погружалась в озеро, а Аби ложился рядом и продолжал урок. Я боялась навредить ему — старалась изо всех сил. И это работало. Озеро светлело, я научилась чувствовала приступ за несколько секунд до прихода, и иногда успевала сбросить напряжение в свое озеро магии. Однажды Аби приволок кучу подушек. Смастерил пирамиду. — Элай, иди сюда. Смотри как надо. И показывал: опираться на подушки, вставать, делать первые шаги. Я пыталась. Падала. Пыталась снова. Аби ловил меня, подставлял подушку, терпеливо показывал заново. — Ноги шире. Спина прямо. Не бойся, я держу. Он был старше меня на несколько минут. А говорил как взрослый.

***

Случай с вазоном произошёл, когда мне было почти два года. Я стояла у окна, держась за подоконник. Аби спал дневным сном рядом. В руках накопилось слишком много магии — судорога подкрадывалась. Я не успела погрузиться в озеро, не хотела падать, хваталась за воздух... Молния вырвалась с кончиков пальцев. Ударила в вазон с геранью на подоконнике. Я замерла, ждал взрыва или что цветок осыпится пеплом. А герань... зашуршала? Листья расправились, стали зеленее, накрутила два новых бутона прямо на глазах. Она цвела весной, а сейчас осень. Я посмотрела на руки. На вазон. Снова на руки. — Ан! — Вижу, — голос дракона был странным. — Ты сбросила излишки в землю. Растения впитали. Это... необычно. Обычно молнии жгут, а не питают. Я экспериментировала. Маленькие разряды в горшки с фиалками — они цвели буйно, хотя не сезон. В кусты роз под окном, они дали вторую волну. В яблоню в саду, она родила три раза за лето. Родители заметили. Мама смотрела на цветущую в декабре герань с выражением человека, который не решается надеяться. — Скорпиус, ты видишь? Это же... — Вижу, — отец молчал долго. — Это хороший знак. Значит, магия ищет выход. Ищет... применение. Они не знали, что это я. Я не сказала им, не показала, боялась, что запретят. А мне становилось легче. Сброс в землю работал лучше, чем погружение в озеро. Природа принимала излишки без разговоров и жалоб. Два с половиной года. Няня уволилась. Я слышала, как она говорила маме, думая, что я сплю в соседней комнате: — Мадам, я не могу. Он смотрит на меня... как взрослый. И эти искры. Вчера он сжёг простыню взглядом. Я боюсь за свою жизнь. — Мадлен, он ребёнок... — Прошу, отпустите меня. Мама плакала тихо, после ухода няни. Отец обнимал её. — Найдём другую. Или эльфа. Домашние эльфы не боятся магии. — Но они такие... уродливые. И он будет привязан к нему. Это неправильно. — А правильно оставить его без присмотра? Милая, он ходит теперь, по чуть-чуть, не уверенно, но ходит. Открывает двери. Мы не успеваем... Я лежала в своей кроватке, притворяясь спящей, и думала: «Взглядом простыню не сжигала. Рукой — да. Она всё перепутала». Новая няня пришла ночью. Я проснулась — у кроватки стояло существо. Большие уши, торчащие в стороны. Глаза — миски, зелёные, мокрые. Кожа зелёная, в складках. Руки — длинные, пальцы, их слишком много. Я вскрикнула. Молния ударила в пол — я отползала к стенке, к дракону. Он проснулся, встал дыбом чешуёй. — Что это?! — я мысленно орала. — Я вырастила зомби?! Я слишком много магии в землю сбрасывала, и вот — зомби в детской! — Тихо, мелкий кипиш. Это домашний эльф. Слуга. Они здесь такие. — Он мёртвый?! Почему он так выглядит?! — Живой. Просто эволюция у них... своеобразная. Они магические существа, служат волшебникам. Это наверное твой новый нянь. Существо наклонилось так низко, что уши волочились по полу. — Юный мастер Элайджа, — писклявый голос. — Я Добби. Я буду заботиться о юном мастере. Мастер не боится Добби, пожалуйста. Добби хороший эльф. Добби будет помогать мастеру ходить, есть, учиться. Он протянул руку — длинную, с шестью пальцами. Я отодвинулась. — Ан, а он точно не зомби? — Точно. Хуже — он твой поклонник. Смотри в его глаза. В глазах Добби — обожание. Страх и обожание. Он смотрел на меня как на чудо. На мессию. На того, кого он должен защитить ценой своей жизни. — Добби будет хорошим эльфом! Добби будет служить юному мастеру всю жизнь! Добби... — Может, хватит? — сказала я вслух. Слова вышли искрящимися, с запахом озона, но вышло сказать. Добби заплакал от счастья. — Юный мастер говорит! Мастер говорит с Добби! Это лучший день в жизни Добби! Дракон фыркнул. — Поздравляю. Теперь у тебя есть фанат. И ещё один, кто будет следить за каждым твоим чихом.

***

Три года. Приехали родители отца. Я знала, что кто-то приедет. Добби весь день метался, убирал несуществующую пыль, перестилал уже перестланное. Мама нервничала, переодевалась три раза. Отец ходил как тигр в клетке. Они пришли вечером. Я притворилась спящей в своей комнате, но дверь была приоткрыта и я слышала всё. Голос женщины, высокий, ледяной: — Скорпиус, ты нам должен объяснение. Три года! Три года мы не видели внука! И вот — это? — Мама, Элайджа болен... — Болен? — голос мужчины, низкий, ровный. — Это не болезнь. Это позор. Посмотри на него, если можешь. Белый как мертвец. Искры из глаз и волос. Не ходит нормально, не говорит. И ты хочешь, чтобы мы представили его обществу? — Отец, врачи говорят... — Врачи! — женщина снова. — Врачи из Франции, которые боятся сказать лорду Малфою правду? Этот ребёнок — ущербный. Он пятно на нашем имени, на нашей репутации. Отдай его в институт в Швейцарии. Там содержат таких. Я лежала, застывшая. «Таких». Как в детдоме говорили «такие, как ты». Ненужные. Бракованные. — Нет, — голос отца был тихим, но твёрдым. — Это мой сын. Он остаётся с нами. — Тогда мы отрежем тебя от наследства. От рода. Ты будешь никто, Скорпиус. Бездомный изгой с уродом на руках. Тишина. Я считала вдохи отца. Раз. Два. Три. — Я выбрал свою семью, — сказал он наконец. — Выбирайте и вы свою. Шаги. Дверь захлопнулась. Мама рыдала, прижавшись к отцу. Дедушка — тот, что постарше, тот, что добрый, отец мамы — говорил что-то успокаивающее. Потом тишина. Я думала, все ушли. Но услышала голос деда — тихий, серьёзный: — Скорпиус. Я нашёл варианты. В России, Японии и Китае есть специалисты по... нестандартным магическим ядрам. Китайцы заинтересованы в драконе больше, чем в ребёнке. Русские возьмут, но с условиями: с пяти лет, и он должен ходить и хоть немного говорить. Японцы молчат — переговоры идут медленно. — А если ничего не успеем? — голос отца был сломлен. — Тогда я отправлю его в Швейцарию. Не потому что хочу, а потому что это единственный способ сохранить ему жизнь. В шесть лет его представят обществу. Если он не сможет стоять, не сможет произнести хотя бы своё имя — его уничтожат. Не физически. Магически. Сделают сквибом. Ты знаешь, как это делают? Мама всхлипнула. — Я знаю, — сказал отец. — Значит, у нас два года. Учите его ходить, Скорпиус. Учите говорить. Или прощайтесь. Шаги. Двери. Тишина. Я лежала в темноте, чувствуя, как бьётся моё сердце. Не от страха. От злости. Они решили за меня. Решили, что я «такая». Что меня можно упаковать, отправить, уничтожить. Дракон приполз ко мне на подушку. Его глаза светились в темноте — фиолетовые, как мои молнии. — Слышал? — спросила я. — Всё. — Что делать? Он молчал долго. Потом: — Ходить. Говорить. Доказать им, что они ошибаются. Или доказать мне, что ты можешь выжить без них всех. Я 473 года живу, мелкий кипиш. Я видел, как выживают изгои. Ты — изгой. Я — изгой. Мы выживем. Но выбор за тобой: выжить с ними или вопреки им. Я посмотрела на свои руки. На звезду на лодыжке — метку братания. На Добби, который спал на полу у моей кроватки, держась за её ножку. — Я выберу третий вариант, — сказала я. — Я заставлю их пожалеть, что посмели считать меня сломанной. Дракон фыркнул. Почти уважительно. — Вот это мелкий кипиш, который я знаю. Спи. Завтра начинается твоя война. Я закрыла глаза. Но спать не могла. В голове крутились слова: два года. Россия. Япония. Ходить. Говорить. Доказать. И ещё одно слово, которое я не произнесла вслух. Слово из прошлой жизни, из детдома, где меня тоже считали ненужной. Я докажу. Темнота пришла не скоро. Но когда пришла — я уже знала, что делать. _______________________ Примечание: Голосуем в коментариях, Россия или Япония? За какую страну будет больше голосов, туда и поедет наш герой.