Попаданец мучитель

Глава 6.

Мне пять лет. Добби плакал вчера всю ночь, ему сказали, что он не поедет со мной, и он решил, что это конец света. Я тоже думала, что конец света. Но потом вспомнила: я уже переживала один конец света. Было хуже. Два года назад дедушка сказал: «Два года. Учите его ходить, или прощайтесь». Я услышала и решила, что прощаться будут они. Все, кто считал меня сломанной, не правильной, пятном на их репутации. Теперь я хожу. Не бегаю — ноги пока не выдерживают бег, судороги подкрадываются, если я тороплюсь. Но хожу я сама, без подушек, без рук отца, без Аби, который подстраховывал меня, теперь он бегает, прыгает, кричит «Элай, догоняй!» А я иду. Медленно. Но иду. Говорю по слову, по два. Выбираю, какие слова стоят искр и боли в челюсти. «Да». «Нет». «Ан». «Добби». «Еда». «Боль». «Ещё». Иногда целое предложение, если очень нужно: «Я сам». Или: «Не трогай». Мама плачет, когда я говорю. Не потому что плохо, а потому что хорошо. Потому что она помнит, как я молчала годами. Отец кивает, как будто всё так и должно было быть. А Аби... Аби теперь говорит за нас обоих. Он не понимает, почему я не рассказываю ему всё подряд, как его друзья - дети из других семей. Почему я молчу, когда он показывает новую игрушку. Почему я отворачиваюсь, когда судорога начинается, и не даю ему помочь мне. — Элай обиделся? — спрашивает он маму, когда думает, что я не слышу. — Нет, милый. Элай устал. — отвечала она. Я не устала. Я учусь. Учусь скрывать, когда больно. Учусь не пугать близких своими «спецэффектами». Учусь быть нормальным мальчиком, хотя внутри всё ещё девушка, которая помнит тортик и витрину и Маринку с её фанфиками.

***

Учителя пришли, когда мне было четыре. Сначала — окклюментист. Высокий, седой, с ногтями цвета пергамента. Он сказал, что память это мышца, и что моя «перегружена». Слишком много магии, слишком много всего сразу. «Мы научим вас складывать воспоминания по полочкам, молодой лорд. Выбирать, что вспоминать, а что нет. Защищать разум от вторжения». Я хотела сказать, что меня уже защитили — помните, пять желаний, ангел, угрозы откусить? Но промолчала. Пусть учит. Лишним не будет. Уроки окклюменции — это как уборка в огромной пыльной комнате, куда годами и десятилетиями запихивали все подряд без разбору, только в голове. Разложить по коробкам и полкам. Это — прошлая жизнь, коробка с замком. Это — настоящая, открытая. Это — магия, отдельная полка. Это — боль, в подвал, подальше. Я научилась закрывать глаза и «ходить» по своей голове, выбирать, на что смотреть. Иногда находила там то, что не клала сама — фрагменты чужих воспоминаний? Или мои, но искажённые? Окклюментист сказал, что это нормально. «Магическое ядро иногда записывает то, что видит. Даже если вы не хотели видеть». Я не спросила, что именно я «не хотела видеть». Боюсь. Этикет и дипломатия — другой учитель. Мадам Верон, с причёской как у шлема и голосом, который режет уши. Она учила не «как вести себя», а «как заставить других вести себя так, как вам нужно». «Улыбка — оружие, молодой лорд. Кивок — контракт. Молчание — угроза. Вы маленький, хрупкий, странный. Вас будут недооценивать. Используйте это». Я использовала. Улыбалась, когда судорога сводила ногу под столом. Кивала, когда взрослые говорили что-то, чего не понимала. Молчала, когда хотела кричать. Мадам Верон хвалила меня — «естественный талант чистокровного дитя». Я не знала, это хорошо или плохо. Но помнила слова: «используйте это». Языки давались мне легче, чем я ожидала. Английский я уже понимала свободно, говорила и читала, магия позаботилась. Французский — похож, только мягче. Латынь — как код, как пароли на компютере на старой работе. Я любила латынь. Там всё по правилам, всё логично, никаких исключений, которые «просто надо запомнить». Аби ненавидел латынь. Он ненавидел всё, что требовало сидеть смирно. Его учили дипломатии и этикету отдельно — «для старшего сына, для наследника». Меня учили «для выживания». Мадам Верон не говорила этого вслух, но я знала это, слышала между строк. Верховая езда для Аби. Он в восторге, он целует лошадей в нос, он говорит с ними, как с людьми. Я смотрю со стороны, сижу на скамейке, жду, когда закончится урок. Иногда лошадь подходит ко мне, нюхает, удивляется — я пахну озоном и грозой. Они боятся. Я не обижаюсь, я тоже боюсь себя. Рукопашный бой для меня. «Гармоничное развитие тела», сказал отец. «Чтобы ноги держали», сказал дедушка. «Чтобы мог защитить себя», сказал Лилиан, когда никто не слышал. Учитель — мсье Дюваль, бывший французский легионер, потерявший магию в какой-то войне. Он не говорит о прошлом. Он говорит: «Снова. Не правильно. Снова. Дыши. Вставай. Стойка. Снова». Первые месяцы я падала. Судороги приходили в неудачный момент, и я оказывалась на полу, сотрясаясь в конвульсиях, искрящаясь. Дюваль не подходил, не помогал встать. Ждал, пока очередной приступ пройдет и я сама встану. Потом: «Снова». Я ненавидела его. Потом уважала. Потом поняла: он учит не бою. Не бою падать, не бою боли, не бою выглядеть слабым. Потому что страх — это то, что используют против тебя. К пяти годам я уже стояла в стойке без дрожи. Удар — молния в кулаке, небольшая, но достаточная, чтобы отбросить противника. Защита — щит из светящихся нитей, плоский, неуверенный, но держащий удар. Мсье Дюваль кивнул однажды. Это была высшая похвала. Лилиан учил меня молниям по ночам, когда все спали. Он говорил, что моя стихия — его стихия, что мы связаны, что он чувствует, когда я теряю контроль. «Молния — не гнев. Гнев — слишком просто. Молния это решение. Ты решаешь, куда ударит. Ты решаешь, сколько силы. Ты — не гроза, ты — тот, кто направляет грозу». Я училась чувствовать накопление, как давление в груди, как тяжесть в руках. Училась сбрасывать в озеро, когда было слишком много. Училась собирать в шар — маленький, размером с яблоко, крутящийся между ладонями, трещащий, но держащий форму. Училась бросать его в мишень, деревянный чучел, потом в камни. Училась делать щит, не стену, а плоскость, как зеркало, отражающее удар. Сначала мишели горели. Потом — трескались. А позже— просто падали, обугленные, но целые. Прогресс. «Ты не мастер, — говорил Ан. — Ты ученик. Но ученик, который может убить, если захочет. Запомни разницу: мастер контролирует, чтобы не убивать. Ты пока контролируешь, чтобы не убить случайно. Это разные вещи». Я запомнила. Тело изменилось. Не сказать, что я стал крепким парнем, нет, всё ещё худой, всё ещё бледный, вены на руках видны. Но впалые щеки заполнились, глаза — не блюдца отчаяния, а просто большие, странные, с искорками, когда я злюсь. Я выгляжу как мальчик, который болел, но выздоровел. А не как узник карцера, которого забывали кормить. Мама это видела. Она смотрит на меня теперь иначе — не с жалостью, а с... надеждой? Страхом? Я не умею читать этот взгляд. Мадам Верон учила читать взгляды врагов, но не мам.

***

Мне пять лет. Я стою на аппарационной площадке, одетый с иголочки: серый костюм, белая рубашка, маленький кожаный чемодан с инициалами. В руке — порт-ключ. Ан лежит у ног, хвост обвил мою лодыжку. Он вырос, теперь размером с два метра. Говорит, что может летать, но не показывает при посторонних. Отец держит меня за руку. Крепко, как будто я могу исчезнуть, если отпустит. Мама плачет в комнате, её не пустили, она бы разревелась здесь, и это «не соответствует достоинству семьи». Дедушка стоит у двери, кивает мне. Аби... Аби пришёл ночью. Пробрался в мою комнату, лёг рядом, как раньше, когда я сбрасывала напряжение в озеро, а он ложился возле меня продолжая свой монолог или обучение. Ничего не сказал. Утром его не было — увезли к бабушке, чтобы не мешал прощаться. Я не плакала. Плакать — это проигрыш. Это показывать, что тебе больно, что тебе страшно, что тебе нужны они. А мне нужно показать, что я могу. Что их условия — ничто. Что я вернусь. Правила мне объяснили заранее. Много раз. Как будто я могла забыть. Один раз в год — встреча с семьёй. Ни подарков, ни писем, ни связи между встречами. Никакого Добби — домашние эльфы не разрешены, «отвлекают от учёбы». Если к одиннадцати годам я буду ходить, бегать, говорить свободно, контролировать стихию — вернусь в Англию, пойду в школу с Аби. Если нет... Если нет — останусь в России. Навсегда. Или пошлют в Швейцарию, к «таким», как я. Я не сказала Добби «прощай». Сказала «жди». Он плакал, кричал, бил себя по ушам, и бился головой об стену крича «Добби плохой эльф, Добби не может помочь маленькому хозяину!» на это было страшно смотреть. Я положила ему руку на голову. Он замер, как загипнотизированный... «Жди», — повторила я. Он кивнул, всё ещё рыдая, но тихо. Отец нажал на порт-ключ. Мир сжался, потянуло за пупок, и мы оказались... На снегу. В горах. Ветер такой сильный, что меня чуть не сдуло с ног — но Ан придержал хвостом, отец — рукой. Я не упала. Вокруг — сосны, скалы, белое-белое всё, до горизонта. Воздух такой чистый, что режет горло. И такой холодный, что я почувствовала, как молнии в груди реагируют — они любят холод, любят бурю, любят напряжение в воздухе. — Добро пожаловать на Урал, молодой лорд», — сказал голос. Мы обернулись. Высокий мужчина, средних лет, с седой бородой и чёрными глазами. Одет просто — волчья шкура, сапоги, посох в руке. Не похож на волшебника. Похож на... на охотника? На старейшину племени? На то и другое одновременно. — Натан Юрьев, — представился он. — Ваш учитель. И ваш врач. И ваш опекун, пока вы здесь. Добро пожаловать в Дом Грома. Он указал посохом, и я увидела. За соснами, на склоне горы, стоял дом. Не замок, как у Малфоев. Не особняк. Дом бревенчатый, с высокой крышей, с молниеотводами на каждом углу, с окнами, светящимися тёплым жёлтым светом. Рядом сараи, огороженный двор, что-то вроде учебного полигона. И сад. Зимний, спящий, но я почувствовала — там жизнь, там земля ждёт, голодная для моих молний. — Дом Грома, — повторила я. Слова вышли с искрой, с запахом озона. Натан улыбнулся. Не удивился и не испугался. Улыбнулся, как будто я сказала что-то забавное. — Да. Мы здесь учим тех, кто говорит на языке молний. Входите, молодой лорд. Расскажу, как будет проходить ваш день. Внутри оказалась тепло, пахнет смолой, хлебом, травами. Просто, но чисто. Натан провёл нас с отцом в комнату с большим столом, самоваром и картами на стенах. — Правила просты, — сказал он, наливая чай. — Вы просыпаетесь на рассвете. Утренняя гимнастика — йога, она поможет вашим ногам. Завтрак. Потом — три часа магической практики. Не только молнии, все стихии, чтобы понимать, как работает мир. Потом обед, отдых, чтение. После полудня — рукопашный бой, фехтование, работа с телом. Ужин. Вечером теория: история магии, языки, окклюменция. Спите, когда солнце сядет за гору. Я слушала, считая. Тринадцать часов в день. Без выходных. — Выходные? — спросил я. — Нет выходных. Есть дни, когда вы сбрасываете магию в землю — это ваш отдых. Я слышал, что вы это делаете. Здесь есть сад, огород, лес. Будете кормить землю — она отблагодарит. Я кивнула. Звучало... честно. Не «мы спасём вас», а «работайте, и спасётесь сами». — Учителя? — спросил отец. Первое слово за всю поездку. — Я основной учитель. Магия стихий, магия земли, история. Приезжие мастера: фехтование, окклюменция, языки. И... — Натан посмотрел на меня, — есть человек, который может помочь с артефакторством. Если у молодого лорда этот дар подтвердится. Я вспомнил — «активные дары артефактора», одно из пяти желаний. Не думала о них годами. Забыла? — Лилиан будет со мной? — спросил я. — Дракон ваш фамильяр. Он остаётся. Но он не будет вмешиваться в уроки. Это моё условие. Лилиан фыркнул, но не возражал. Он тоже чувствовал — этот человек сильнее, чем кажется. Не магией, нет. Чем-то другим, внутренним. Волей? Опытом? Отец уходил вечером. Я стояла на площадке, он присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне глаз. — Элайджа. Ты можешь отказаться. Сейчас. Мы вернёмся домой, найдём другой путь... Я покачала головой. Одно слово — трудное, со скрипом, с искрой: — Нет. Отец закрыл глаза. Потом обнял меня, крепко, как будто в последний раз. Я не обняла в ответ. Руки были заняты, держали его за плечи, чтобы не упасть. Но я прижалась лбом к его плечу. Это был мой стиль обнимашек. Он отпусиил меня, нажал на порт-ключ и исчез. Я стояла на снегу, Ан рядом, Натан в дверях. Пять лет. Одиннадцать лет. Шесть лет до цели. — Начнём завтра, — сказал Натан. — Сегодня ешь, спи. Привыкай к горе. Я вошёл в Дом Грома. Не оглядываясь.

***

Прошло... сколько? Я перестала считать месяцы. Считала только прогресс. Утренняя йога — сначала невыносимо, ноги не сгибались, судороги приходили каждые несколько минут. Потом реже, позже— каждые пять - десять минут. Потом — через двадцать. К шести годам я делала все асаны без остановок. Натан кивнул однажды. Я почувствовала себя так, как когда мсье Дюваль кивнул в первый раз. Магическая практика — не только молнии. Я изучала огонь, воду, землю, воздух. «Чтобы понимать, что чувствуют другие», — говорил Натан. Огонь — похож на молнию, но проще. Вода — противоположность, течёт, не держит форму. Земля — тихая, упрямая, но если убедить... Я убеждала. Первый раз случайно сбросила излишки молнии в горшок с фикусом, потому что не успела дойти до сада. Фикус вырос в три раза больше за неделю, зацвёл, хотя фикусы не цветут в домашних условиях. Натан увидел. Не сказал ничего. На следующий день принёс горшки с землёй, семена, саженцы. — Попробуйте. Намеренно. Я попробовала. Маленькие разряды, почти незаметные, в землю. Семена прорастали за часы. Саженцы за дни. Натан записывал в книгу, не говорил что думает, только записывал. Потом была проверка на мои магические дары и таланты. Долгая, с приборами, с зельями, с рунами. Натан вызвал кого-то из города. Приехала старуха с лицом коры дуба, она смотрела на меня, кивала, что-то бормотала. — Артефакторство, — сказала она наконец. — Слабое, но есть. Магия земли — сильнее. Магия жизни есть, но не целительство, а то, что с растениями. Стихия молнии — атрибут, не дар. Она ваша, как родинка. Дар передался тебе от фамильяра, и тебе нужно с ней совладать, только потом сможешь развивать. И... — она нахмурилась, — что-то ещё. Что-то, чего я не вижу. Спрятано. Защищено. Я знала, что. Пять желаний. Память о прошлой жизни. Защита разума. Но не сказала. — Интересный ребёнок, — сказала старуха Натану. — Его стоит отправить в школу подмастерий. Если вырастет, то будет мастером. Если нет — умрёт, пытаясь. — Школа подмастерий. «Кузница», — сказал Натан. — В Красноярске. Не близко, но и не далеко. Там учатся дети с пяти до десяти лет. Осваивают свои дары, работают с мастерами. Некоторые остаются помогать семье, некоторые идут в Колдовстворец или в Дурмстранг, в другие школы. Он рассказывал, рисуя картину. Утро — общие предметы: магия, история, языки. После полудня мастерские: артефакторство, зельеварение, уход за магическими существами, боевые искусства, травология. Нужно выбрать две специализации. Будете работать с мастером, как ученик. Не студент — ученик. Разница в ответственности. — Плюсы, — продолжал Натан. — Вы разовьёте дары быстрее, чем в одиночку. Найдёте единомышленников. Минусы — конкуренция. Жёсткая. Дети магов, многие с древних родов, все хотят быть лучшими. Вы — иностранец, с «особенностями». Будут тестировать. Проверять, насколько крепкий, выносливый. Я кивнула. Приютское детство учило: если тебя не проверяют — значит, ты никто. Значит, на тебя не тратят силы. — Когда? — спросила я. — Через полгода. Вступительные экзамены. Если сдадите — зачисление. Если нет, продолжаем здесь, один на один. Полгода. Я работала как проклятая. Утро: йога, магия. День: сад, я училась чувствовать землю, не только сбрасывать в неё, но и брать из неё. Вечер: Ан учил контролю, я уже могла держать шар молний минуту, щит — против слабых заклинаний, бить в мишень с десяти шагов. Натан добавил фехтование, не волшебное, обычное, с мечом. «Чтобы руки знали, что такое оружие. Чтобы тело помнило, даже когда магии нет». Я помнила. Каждый удар, каждый синяк, каждую ночь, когда не могла заснуть от боли в мышцах. Мне почти шесть. Или уже шесть? Натан сказал, что в России считают по-другому, но для школы мой возраст подходит. Я стою в своей комнате в Доме Грома. Комната маленькая — кровать, стол, полка с книгами. На стене карта, которую я сама нарисовала: Англия, Франция, здесь, Урал. Линия между ними, пунктиром. «Дом» и «Дом». Оба дома, но один — где я должна быть, другой — где меня учат жить. Ан спит на подушке у окна. Он вырос снова, теперь размером с пони, с хвостом, который не помещается в комнате, приходится складывать кольцами, как змея, хотя он бурчит. Говорит, что через пару лет сможет носить меня по воздуху. Я не верю, но не спорю. Завтра экзамены в школу "Кузница". Натан сказал, что родители приедут «чтобы поддержать». Я не знаю, что значит «поддержать». Они будут смотреть, как я падаю? Как молчу? Как искрю? Я надеваю пижаму — подарок от мамы, вышитая рубашка, привезённая на прошлой годовой встрече. Она пахнет домом, Францией, её духами. Я не ношу её обычно, боюсь испортить. Но завтра... завтра нужна удача. — Ан, — зову я мысленно. — Я сплю, — отвечает он, не открывая глаз. — А если я не сдам? Теперь он открывает один глаз. Смотрит на меня — фиолетовый глаз, мои глаза, наши глаза. — Тогда будем учиться дальше. Я 473 года ждал, мелкий кипиш. Подожду ещё. — А если сдам? — Тогда будешь учиться вместе с другими детьми. Будут друзья. Враги. Драки. Всё, что ты пропускаешь, сидя здесь, в горах, со старым магом и драконом. Я смотрю в окно. Снег. Всегда снег. Я уже забыла, как пахнет лето. — Ан? — М? — Я справлюсь? Он не отвечает сразу. Потом — и это редкость — он подходит ко мне, кладёт голову мне на плечо. Чешуя тёплая, шершавая. — Ты уже справился. Ты ходишь. Говоришь. Контролируешь то, что убило бы другого. Остальное — детали. Я закрываю глаза. Завтра — экзамен. Завтра родители приедут. Завтра первый шаг к дому. Или к тому, что останется от дома, если я провалюсь. Но я не провалюсь. Я буду стараться изо всех сил, и даже больше. Нужно спать, нужны силы на завтра.