Попаданец мучитель

Глава 9. Распределение.

Утро. Не просто утро — Распределение. День, который определит ближайшие годы жизни. Мы стоим в Большом Зале — не тот, где ужинали, а другой, в самом сердце горы. Потолок уходит ввысь, теряется в тени. Стены покрыты гобеленами: маги куют артефакты, растят чудесные цветы, летают на метлах, защищают других щитами. Живые картины, фигуры двигаются, повторяя один и тот же цикл снова и снова. Я стою среди сотни детей. Все в лучших мантиях — серых, но выглаженных, с вышитыми инициалами. Фамильяры тоже причёсаны, прилизаны, ведут себя тихо. Даже Лилиан сидит у меня на плече неподвижно, только хвост покачивается. — Нервничаешь? — шепчет Миша слева. — Да, — говорю честно. — Я тоже. Хочу в Алтарь. Или в Кузню. Или... — Ты хочешь везде, — Кирилл справа, голос ровный, без эмоций. — А что, плохо много хотеть? — Плохо, когда не знаешь, чего хочешь больше. Я молчу. Я знаю, чего хочу — контроль. Над молниями, над телом, над своей жизнью. Но не знаю, какой факультет может это дать. Мастера выходят. Не спеша, с достоинством. Пять фигур в цветных мантиях, и одна — в серой, в стороне. Мастер Ветрова, наш куратор. Первый — мастер Кузнецов. Красная мантия, как пламя печи. Борода седая, руки в шрамах. Он ведёт Кузню — не просто ковку металла, а создание артефактов. Оружие, доспехи, инструменты, украшения. Всё, что хранит магию, усиливает её, направляет. «Кузнец не просто льёт металл, — говорили нам на экскурсии, — он вкладывает намерение. Меч, который знает, чья кровь должна на нём высохнуть. Щит, который чувствует, кого защищать». Второй — мастер Цветкова. Зелёная мантия, в волосах — живые листья, которые шевелятся, хотя в зале нет ветра. Она ведёт Оранжерею — магию земли, растений, жизни. Третий — мастер Гром. Синяя мантия, посох с кристаллом, голос как раскат грома вдали. Он ведёт Алтарь — высшую магию, стихии, ритуалы. Четвёртый — мастер Верстаков. Белая мантия, улыбка широкая, руки мягкие, без мозолей. Он ведёт Верстак — бытовую магию, украшения, предметы комфорта, этикет. Пятый — мастер Щит, его все так и называют, хотя реальную фамилию мастера никто не знает. Чёрная мантия с капюшоном, лицо скрыто. Он ведёт Щит — защиту, боевые искусства, тактику. Мастер Ветрова шагает вперёд. Поднимает руку — зал замирает. — Распределение! — её голос негромкий, но слышен в каждом углу. — По традиции Кузницы Грома, мы определяем путь каждого ребёнка. Не раз и навсегда, путь может меняться. Но начало важно. Жетоны выбирают вас, не вы их. Она машет рукой — из ниоткуда появляется стол, покрытый бархатом. На нём лежат жетоны: красные, зелёные, синие, белые, чёрные. Но не просто лежат — пульсируют, светятся тускло, как спящие угольки. — Когда назовут ваше имя — подойдите. Возьмите жетон. Если он вспыхнет — он ваш. Если нет — возьмите другой. Если несколько вспыхнут — выбор за вами. Или за судьбой. Она начинает читать список. — Алексеев, Иван! Мальчик выходит. Рука трясётся, когда берёт зелёный жетон — вспыхивает. Потом синий — тоже вспыхивает. Два! Зал гудит. Иван смотрит на мастеров, на нас, на жетоны. Выбирает зелёный — Оранжерея. Уходит к Цветковой, не оглядываясь. Но та указывает ему стать отдельно. — Беляева, Софья! Девочка с косичками. Берёт белый — вспыхивает. Верстак. Улыбается, уходит. — Воронов, Максим! Чёрный. Щит. Один жетон, один путь. Максим кивает — решительно, как солдат. — Григорьева, Анна! Рыжая девчушка с веснушками. Берёт красный — вспыхивает. Кузня. Удивлённо смотрит на руки, уходит. — Долохов, Антонин! Он выходит — я не видела его раньше в толпе. Высокий, русые волосы, глаза льда. Берёт чёрный — вспыхивает. Потом синий — тоже вспыхивает. Два! Щит и Алтарь. Он смотрит на жетоны долго, потом — на меня. Не знаю почему. Выбирает чёрный. Уходит. — Зайцева, Елена! — зелёный, Оранжерея. — Ильин, Павел! — синий, Алтарь. — Козлов, Артём! — красный, Кузня. — Лебедева, Мария! — белый, Верстак. — Морозов, Дмитрий! — чёрный, Щит. — Новикова, Татьяна! — зелёный и белый, выбирает зелёный. — Орлов, Сергей! — синий, Алтарь. — Павлова, Ольга! — красный, Кузня. — Романов, Игорь! — чёрный и красный, выбирает чёрный. — Соколова, Вера! — зелёный, Оранжерея. — Тихонов, Борис! — синий и белый, выбирает синий. — Фёдоров, Глеб! — красный, Кузня. — Харитонов, Ярослав! — чёрный, Щит. — Чернова, Алина! — зелёный и синий, выбирает зелёный. — Шестаков, Леонид! — белый, Верстак. — Щукина, Полина! — красный и зелёный, выбирает красный. И ещё, и ещё. Я пытаюсь запомнить, но имена сливаются. Слишком много, слишком быстро. Запоминаю только тех, кто рядом — Мишу, Кирилла, тех, кто вспыхнул дважды. Остальных — фрагменты, лица без имён, имена без лиц. — Лазарев, Михаил! Миша выходит. Руки трясутся. Берёт красный — вспыхивает. Потом синий — вспыхивает. Потом чёрный — вспыхивает! Три! Зал взрывается шепотом. Миша смотрит на жетоны, на мастеров, на нас. Глаза широкие, испуганные. — Выбирай, — говорит мастер Ветрова. — Я... я не знаю... — Тогда судьба выберет за тебя. Закрой глаза, возьми первый, до которого дотянется рука. Миша закрывает глаза. Тянется. Попадает на красный — Кузня. Открывает глаза, смеётся — нервно, но искренне. — Кузня! Я буду кузнецом! Как дядя! Уходит, сжимая жетоны. — Королев, Кирилл! Кирилл выходит спокойно, как на прогулку. Берёт зелёный — вспыхивает. Один. Оранжерея. Кивает — ожидаемо, уходит. — Малфой, Элайджа! Я выхожу. Ноги держат, но я цепляюсь за этот факт, повторяю себе: держат, держат, держат. Подхожу к столу. Жетоны пульсируют, зовут. Я протягиваю руку и касаюсь красного — вспыхивает, ярко, как кровь. Зелёного — вспыхивает, мягко, как росток. Синего — вспыхивает, резко, как удар. Все остальные не отвечают. Три! Зал замирает, потом гудит громче, чем при Мише. Мастер Ветрова поднимает бровь. И тут Лилиан вздрагивает на плече, шипит мысленно: "Все! Бери все!" — А можно выбрать все три? — спрашиваю я. — Три направления. Редкость. Малфой, ты уверен? Я смотрю на жетоны. На руку, которая теперь светится тремя цветами — красным, зелёным, синим. На Лилиана, который довольно урчит. — Готов, — говорю. — Выбирай основное. Остальные — дополнительные. Я думаю. Кузня — артефакторство, создание. Оранжерея — земля, жизнь. Алтарь — молнии, стихия. Что мне нужнее? — Кузня, — говорю. — Основное. Оранжерея и Алтарь — дополнительные. Мастер Кузнецов кивает — не улыбаясь, но одобряя. Мастер Цветкова и мастер Гром тоже кивают. Я ухожу к краю зала, где собираются «множественные». Нас семеро. Я, Миша, Иван Алексеев, Антонин Долохов, Татьяна Новикова, Игорь Романов, Алина Чернова, Леонид Шестаков... нет, пересчитываю. Семеро. Я, Миша, Иван, Долохов, Татьяна, Игорь, Алина. — Снежин, Владимир! — кричит мастер Ветрова. — Опоздавший! Мальчик бежит, в мантии, с которой все еще сыпется снег. Берёт синий и зелёный — оба вспыхивают. Алтарь и Оранжерея. — Теперь нас восемь, — говорит Миша, подходя. — Команда! — Не команда, — хмурится Долохов, появляясь рядом. — Соперники. — Можно быть и тем, и другим, — говорит Анна. Я оборачиваюсь. Она стоит совсем рядом, белые волосы, ледяные глаза. — Снежина, Анна! — догадываюсь я. — Ты сестра? — Двоюродная, — кивает она. — Ты — Оранжерея и Алтарь, — говорю я. — Как я. Почти. — Ты три, — она смотрит на мои жетоны, на руке они уже не светятся. — Это... круто. Или страшно? — Посмотрим, — говорю я. Она улыбается. Осторожно, но по-настоящему. — Будем вместе на половине уроков. Это хорошо. Я не люблю одна. Я киваю. Не говорю, что я тоже. Но, наверное, она понимает.

***

Мастер Ветрова раздаёт расписание. Оно плотное, без пробелов. Понедельник: 6:00 — подъём, гимнастика с мастером Батыром 7:00 — завтрак 8:00-10:00 — латынь (мастер Верон) 10:30-12:30 — история магии (мастер Соловьёв) 13:00 — обед 14:00-16:00 — магия земли, Оранжерея (мастер Садовник) 16:30-18:30 — артефакторство, Кузня (мастер Кузнецов) 19:00 — ужин 20:00-21:00 — самостоятельная работа 21:30 — отбой Вторник: Та же гимнастика, тот же завтрак 8:00-10:00 — язык Ветров (мастер Ветрова) 10:30-12:30 — этикет (мадам Воронцова) 13:00 — обед 14:00-16:00 — магия молний, Алтарь (с Лилианом, под наблюдением мастера Грома) 16:30-18:30 — рукопашный бой (мастер Батыр) 19:00 — ужин 20:00-21:00 — самостоятельная работа 21:30 — отбой Среда — как понедельник, но вместо латыни — древнерусский (мастер Рунный). Четверг — как вторник, но вместо этикета — астрология (мастер Звёздный), вместо боя — гербология (мастер Цветкова). Пятница: 6:00 — подъём, гимнастика 7:00 — завтрак 8:00-10:00 — ЗОТИ, защита от тёмных искусств (профессор Белинский) 10:30-12:30 — чары и руны (мастер Рунный) 13:00 — обед 14:00-16:00 — физкультура, смешанная с защитной магией (мастер Батыр) 16:30-18:30 — бытовая магия (мадам Домовая) 19:00 — ужин 20:00-21:00 — самостоятельная работа 21:30 — отбой Суббота — работа в мастерских по направлениям, практика. Воскресенье — свободный день. Для свиданий с семьёй, если есть разрешение. Раз в три месяца. Для отдыха. Для того, чтобы просто лежать или библиотеки.

***

Понедельник. Первый учебный день. Подъём в шесть. Гимнастика с мастером Батыром — не бег, не прыжки. Стойки, равновесие, дыхание. «Ты — скала, — говорит он. — Скала не бежит. Скала стоит». Я стою. На одной ноге, потом на другой. Падаю, встаю, падаю снова. Но держусь. Завтрак. Я сажусь за стол первогодков — длинный, у окна. Миша рядом, болтает про кузню, про то, как его учили дома, как он чуть не обжёг брови. Кирилл напротив, молчит, ест медленно, методично. — Ты в Оранжерее, — говорю я ему. — Как чувствуешь? — Земля, — он кивает. — Понятно. Предсказуемо. — Это плохо? — Нет. Просто... я хотел непредсказуемое. Первый урок — латынь. Мастер Верон, маленький, сгорбленный, с носом, который почти касается подбородка. — Латынь — язык точности, — говорит он. — Магия не терпит размытости. «Огонь» — не то же самое, что «пламя». Он пишет мелом на доске: Ignis — огонь. Flamma — пламя. — Повторяйте. Вслух. Пока не почувствуете разницу в вибрации. Я повторяю. Ignis . С искрой, с запахом озона. Сосед — мальчик с косичками, отодвигается. — Медленнее, — говорит Верон. — Чувствуйте звук, прежде чем произносить. Пробую. I-gnis . Разделяю. Без искры. Мастер Верон кивает. — Ещё раз. Десять раз. История. Мастер Соловьёв. Он рассказывает очень интересно и увлекательно. Время урока прошло незаменто. Обед. Анна Снежина находит меня. — Можно? — Можно. Она садится. Молчим, едим. Потом она спрашивает: — Почему ты такой тихий? — Говорить больно. Искры. — Буквально? — Да. Она кивает. Не «понимающе», просто принимает. — Я тоже молчаливая. В Сибири училась, там тихо. — Сибирь? — Да. Дед — старовер. Жили в лесу. Она говорит спокойно, но это важно. Доверие. Вторник. Язык Ветров. Мастер Ветрова. Мы сидим на вершине, где ветер постоянен. Закрываем глаза, слушаем. — Не слова, — говорит она. — Намерение. Ветер несёт желания. Я закрываю глаза. Слушаю. Ветер воет, свистит. И я ловлю — что-то. Слабое. Ветер здесь старый, усталый, ждущий. — Кто-то слышит, — голос Ветровой рядом. — Расскажи. — Он... ждёт, — говорю я. — Чего-то. — Интересно, — она говорит не мне, кому-то. — Первогодок, а слышит память ветра. Среда. Земля. Мастер Садовник. Первый урок земли проходит не в классе, а на поляне, среди грядок под снегом. — Земля не принадлежит нам, — говорит мастер, — мы принадлежим ей. Учимся слушать, а не командовать. — Просьба, не приказ, — повторяет он. — Вы просите, земля решает. Он стоит у грядки с морковью. Руки в земле. — Подойдите. Закройте глаза. Почувствуете свой источник магии. Из него тонкой струйкой, не ударом, а тонкой струйкой ведем к растению. Попросите: расти. Я подхожу. Закрываю глаза. Нахожу озеро, веду струйку к моркови. — Расти — прошу мысленно. Ничего. Прошу сильнее. Представляю корни, тянущиеся к воде. И чувствую ответ. Слабый, едва уловимый. Довольство? Согласие? — Хорошо, — говорит мастер рядом. — Ты не форсируешь. Приходи завтра, попробуешь с семенами. Четверг. Этикет. Мадам Воронцова. — В России маги едят после хозяина, — говорит она. — Пьют после тоста. Говорят когда спрашивают. Она учит: как держать вилку и нож, как кивать, как молчать так, чтобы молчание было ответом. Меня всему этому учили еще дома. Но я слушаю, иногда спотыкаюсь на столовых приборах, которые вижу впервые, но учусь. Пятница. Магия молний. Алтарь. Алтарь это не класс, а открытая площадка на восточном склоне горы. Ветер сильный, облака низкие, почти касаются вершин. Идеальное место для молний. Мастер Гром стоит у края. Его синяя мантия развевается, посох в руке — не для опоры, для фокусировки. Рядом с ним — пять первогодков: я, Анна Снежина, Павел Ильин, Татьяна Новикова, Владимир Снежин. — Сегодня — не теория, — говорит он, голос глухой, как из-под земли. — Практика. Вы уже знаете своих фамильяров, уже чувствуете стихию. Сегодня учимся призывать без них. Анна поднимает руку: — Мастер, а драконы? Они же молнии не призывают, они ими... — Они ими дышат, — заканчивает Гром. — Да. Но Малфой — особый случай. Он призывает молнии сам, дракон его проводник и усилитель. Сегодня без усилителей. Лилиан, который уже успел усесться на камне чтобы наблюдать, фыркает мысленно: — Без меня? Он рискует. — Я справлюсь, — отвечаю я. — Посмотрим. Мастер Гром смотрит на меня — не сверля, просто смотрит. Как будто слышит наш разговор, хотя это невозможно. — Малфой. Ты первый. Покажи, что умеешь. Я выхожу в центр площадки. Камни под ногами скользкие, покрытые инеем. Ноги держат но я слежу за каждым шагом. — Что делать? — спрашиваю. — Призови малую молнию. Из себя, не из неба. Я закрываю глаза. Нахожу озеро, сейчас оно тёмное, пульсирующее. Представляю, как магия поднимается, конденсируется, наэлектризовывается. Как из облака рождается разряд. Но маленький, контролируемый. Не гром, а искра. Открываю глаза. Вытягиваю руку. И толкаю — не мыслью, волей. Чтобы магия вышла, нашла выход. Появляется искра с кончика пальца — фиолетовая, тонкая, как нить. Она трещит, пахнет озоном, но держится. Не разлетается, не гаснет. Я держу её, кормлю из озера, не даю умереть. — Хорошо, — голос Грома ближе, он подошёл, не заметила. — Теперь — направь в мишень. Мишень — деревянный столб, обмотанный мокрой верёвкой, в десяти шагах, он двигается. Я целюсь. Искра дрожит, хочет уйти в землю, в небо, куда угодно, только не туда, куда я хочу. — Не дави, — говорит Гром. — Попроси. — Попросить? — Молния — не раб. Она партнёр. Договорись. Я смотрю на искру. На то, как она пульсирует, живёт своей жизнью. И меняю подход. Не приказываю — предлагаю. — Туда, — говорю мысленно, чувством, намерением. — Верёвка ждёт. Ты ей нужна. Искра дрожит... и летит. Не прямо, дугой, как настоящая молния. Ударяет в мишень. Верёвка задымилась, но не загорается — мокрая. — Ещё раз, — говорит мастер Гром. — Быстрее. Без раздумий. Я пробую снова, и снова. Каждый раз получается медленнее, чем хочу. Каждый раз — с раздумьями, с договором. После пятого раза я дрожу. Не от холода. От усталости. Магия молний — не просто сила, она требует. Она живая, она голодная. — Достаточно, — говорит Гром. — Снежина. Твоя очередь. Анна выходит. Её белые волосы развеваются, сливаются с облаками. Она закрывает глаза и молния приходит сразу. Не искра, а ветвь. Тонкая, но длинная, ударяет в мишень до того, как я моргну. — Хорошо, но грубо. Ты приказываешь, не просишь. Переделай. Анна морщится. Пробует снова. И снова. Её молнии сильнее моих, но менее... точные. Они бьют рядом, не в цель. Она злится, и это мешает. — Успокойся, — говорит Гром. — Молния чувствует гнев. Она отвечает тем же. — Я не злюсь, — врёт Анна. — Тогда почему она бьёт туда, где стояла мишень минуту назад? Анна замолкает. Делает глубокий вдох. Пробует снова — медленнее, мягче. Молния слушается лучше, но всё ещё не идеально. — Ильин, покажи им. Павел — высокий, с косичками, молчаливый. Выходит, не закрывая глаз. Просто вытягивает руку — и молния приходит. Не сразу, не резко. Она... ползёт? Движется по воздуху, как змея, ищет путь, находит мишень, касается. — Видите? — спросил Гром. — Он не спешит. Он доверяет. Молния знает, куда ей нужно. Ваша задача — не гнать её, а сопровождать. Я смотрю на Павла. На то, как спокойно он стоит, как будто только что не направлял силу, способную убить. — Малфой, — Гром снова ко мне. — Ты слишком контролируешь. Снежина — слишком форсирует. Ильин — баланс. Учитесь друг у друга. Он разворачивается к остальным: — Новикова. Снежин. Ваши попытки. Татьяна и Владимир выходят вместе. Она — аккуратная, он — нетерпеливый. Их молнии... странные. Где-то между моими и Аниными, но с чем-то другим. Холодом? — Интересно, — Гром наблюдает. — Ты, Владимир, ближе к воде. А ты, Татьяна, к земле. Почему? — Не знаю, — говорит Татьяна. — Подумаешь. К следующему занятию — ответь. Занятие продолжается. Мы по очереди призываем, направляем, промахиваемся, попадаем, снова и снова. Мастер Гром не ругает за промахи, только за страх или злость. — Боишься молнии? — спрашивает он, когда я снова дрожу после неудачного разряда, который ушёл в землю у ног. — Нет, — говорю я. — Я боюсь потерять контроль. — Контроль — это иллюзия. Ты никогда не контролируешь молнию. Ты договариваешься. Разница тонкая, но важная. — А если она не захочет договариваться? Гром смотрит на меня. Долго. Потом говорит тихо, только для меня: — Тогда ты умрёшь. Как многие до тебя. Но ты не умрёшь сегодня. И не завтра. У тебя есть то, чего нет у других — дракон, который учит тебя слушать. Используй это. Он отходит, даёт задание всем: — Последний раз. Лучший ваш выстрел. Потом отдых. Я выхожу. Закрываю глаза. Не ищу озеро — оно и так здесь. Ищу... Партнёра. Лилиан шепчет мысленно, не слышно для других: — Помни. Я здесь. Даже если ты не видишь. Я улыбаюсь. Не открывая глаз, вытягиваю руку. И прошу. Не приказываю, не умоляю — прошу. Как у Садовника, с растениями. Как у Ветровой, с ветром. Молния приходит. Не искра — луч, тонкий, яркий. Она не дрожит, не ищет путь. Она знает. Я просто сопровождаю, как сказал Гром. Удар в центр мишени. Верёвка загорается, на этот раз по-настоящему, хотя мокрая. — Хорошо, — голос Грома. — Наконец-то. Не идеально, но хорошо. Я открываю глаза. Рука дрожит, но я держусь. Не падаю. Не искрю. — В воскресенье, — говорит Гром, собирая нас взглядом. — То же время. Принесите ответ: почему молния идёт туда, куда вы просите, а не туда, куда вы приказываете. Мы уходим. Анна идет рядом, молчит. Потом говорит: — Ты сегодня был лучше. В конце. — Ты тоже. В середине. — Мы разные, — она смотрит на свои руки, на остатки магии, которая всё ещё искрит в кончиках пальцев. — Но оба учимся. — Да, — говорю я. — Обучаемся. Мы идём вниз, к общежитию. Ветер усиливается, облака опускаются ниже. Будет гроза — настоящая, не наша. Я чувствую её задолго до того, как грянет первый раскат. Озеро в груди пульсирует в такт. Лилиан ждёт у входа. Не спрашивает, как прошло — чувствует через связь. — В воскресенье я приду, — говорю я мысленно. — Знаю. И будешь лучше всех. — Не лучше. Просто... собой. Он фыркает — это его смех. — Собой — это лучшее, что может быть, мелкий кипиш. Мы входим в гору. За спиной — гроза, впереди — ужин, отдых, завтрашний день. Суббота. Первый урок в Кузне. Мастер Кузнецов даёт каждому по куску железа, маленький, размером с ладонь. — Сегодня делаем крючок для одежды. Он Показывает: нагреть, вытянуть, согнуть, загнуть конец. — Крючок должен держать. Не ломаться. Не ржаветь — если правильно закалить. Я работаю. Молоток тяжёлый, руки дрожат, но я помню Дюваля — «снова, не правильно, снова». Бью, сгибаю, бью снова. Кузнецов проходит мимо, не останавливается, но я чувствую что он смотрит. Через час у меня есть крючок. Кривой, неровный, но держит — я проверяла, повесила на него мешок с инструментами. Держит. — В следующий раз два крючка, — говорит Кузнецов. — И ровнее. Воскресенье. Свободный день. Утро. Я сижу в библиотеке, нужно найти ответ для местера Грома. Анна рядом, читает про мандрагору. Миша ворвался, рассказывает про кузню. Долохов сидит в углу, не подходит, но смотрит. Володя проходит мимо. У него фамильяр пудель, такой весь важный из себя. Пробовал гавкать на Лилиана, но получил хвостом по морде. — Эй, иностранец. Как твоя... болезнь? — спрашивает Володя с гаденькой ухмылкой на лице. Я не отвечаю. Смотрю на него и молчу. Он начинает нервничать. — Ты чего молчишь? Не слышиш? — Слышу, — говорю я. — Но не вижу причин отвечать. Он краснеет, уходит. Анна поднимает бровь. — Не грубовато? — Честно. — Это тоже этикет? — Мой этикет. Она смеётся. Тихо, но искренне. На дополнительных занятиях мастер Гром дает нам дыхательные упражнения для медитации и концентрации внимания. Убедившись что все все поняли, отправил нас отдыхать. Завтра будет день выбора материалов и создания своей первой ученической волшебной палочки.