Попаданец мучитель

Глава 10. Создание палочки

Создание палочки разделено на три этапа: Первый — ритуал выбора, где каждый выбирает материалы и компоненты для будущей палочки. Второй — очищение в источниках. Третий — создание палочки, посоха или кольца. Первый ритуал — через неделю после поступления. Сегодня. Нас собрали в большом зале, первогодки с разных концов России, несколько иностранцев. Я — единственный с Запада. Зал алтарный. Маленький по школьным меркам, но огромный для меня. Пентаграмма на полу вырезана в камне, светится тускло. Вокруг неё — круги. Много кругов, с материалами. Первый круг — кристаллы. Всех цветов, форм, размеров. От песчинок до кулака. Второй — части животных. Перья, чешуя, когти, шерсть. Что-то я узнаю, что-то — нет. Третий — металлы. Руды, сплавы, готовые слитки. Четвёртый — дерево. Ветки, корни, смола, листья. Свежие и сухие. Пятый — странное. Кости, камни с пещерных рисунками, кусочки старых артефактов, сломанных, погасших. Учителя стали по углам пентаграммы. Четверо — по числу стихий. Мастер Ветрова ведёт ритуал. — Сегодня вы создадите своё орудие, — говорит она. — Не оружие — орудие. Инструмент, через который будет течь ваша магия. Он выберет вас, как вы выбрали факультеты. Не бойтесь — то, что получится, будет вашим. Выходите по одному, когда вызову. Становитесь в центр пентаграммы, закрываете глаза и отпускаете свою магию. Она сама найдет нужные компоненты. Вызывали по алфавитно. Я ближе к концу, Малфой. Жду. Смотрю, как другие входят в пентаграмму. Как магия вытекает из них, тонкой струйкой, ищет, находит, поднимает материалы. Какие-то простые — два компонента. Какие-то сложнее — три, четыре. Миша — четыре! Кристалл, перо, металл, дерево. Анна Снежина — три. Кристалл, чешуя, корень. Долохов — два. Металл и кость. — Малфой, Элайджа! Я вхожу. Встаю в центре пентаграммы. Закрываю глаза. Нахожу озеро. Учителя начинают читать заклинание. Слова были на языке Ветров. Я не понимал, но чувствовала. Как вибрация в груди, как зов. Моя магия отозвалась тонкой струйкой, серебристой с фиолетовым. Она вытекла из меня, поползла по пентаграмме, к кругам. И чувствую отклик. Не один. Много. Я смотрела не дыша. Струйка разделилась. Одна — к кристаллам, нашла чёрный, не блестящий, матовый. Подняла его в воздух, он засветился фиолетовым. Вторая — к животным, нашла чешую. Не Лилиана — другую, более мелкую, золотистую. Подняла. Третья — к металлам, нашла серебро. Живое, податливое. Четвёртая — к дереву, нашла корень. Сухой, но с жилкой зелени внутри. Пятая — к странному, нашла кость. Маленькую, птичью. Всё поднялось, засветилось. Учителя замолчали. Я слышу — шепот, удивление. — Пять компонентов, — голос мастера Ветровой. — Редкость. Обычно два-три. Я открываю глаза. Материалы кружатся вокруг меня, пульсируют. Я не знаю, что делать. Я забираю материалы. Чёрный кристалл, золотая чешуя, серебро, корень, птичья кость. Ложу в мешочек, прижимаю к груди. Лилиан смотрит на кость. Не двигаясь. — Что? — спрашиваю мысленно. — Не знаю, — редко. — Но она... знакомая. Старше меня. Очищение. Горячие источники, ниже первого этажа — туда, куда нам показывали на экскурсии и запрещали ходить одним. Только с целителем. Сегодня разрешили. Девочки и мальчики отдельно. Я иду с мальчиками, хотя внутри — всё ещё не уверена, к кому принадлежу. Источник — пещера, выдолбленная в скале с пятью разными басейнами. Мы подходим к басейну с зеленой водой - целительной. Перед источником поставили ширму и пускают по одному. Раздеться до гола, зайти в купель, а когда выходишь, то выдают простые льняные балахоны. Ширма отодвигается. Мальчик выходит — тот, что был до меня. Павел, кажется. Лицо бледное, глаза красные, но улыбается. Смеётся, даже. — Там... там тебя разденут до костей, — говорит он, проходя мимо. — Но потом легко. Очень легко. Я не понимаю. Но иду за ширму. Вода горячая, почти невыносимая. Целитель — старая женщина с татуировками на лице — начинает петь заклинания. Слова на арабском языке, который я не знаю, но чувствую, как будто вода говорит с ней, отвечает ей. Вода меняется. Сначала — зелёная, как сейчас. Я чувствую, как что-то выходит из пор. Пот, грязь, накопленное за дни дороги. Но не только физическое. Что-то ещё. Напряжение, которое я держала в плечах, не замечая. Страх перед экзаменами — он уходит с потом. Потом — коричневая. Вода мутнеет, пахнет болотом, осенними листьями. Из меня выходит... усталость? Годы усталости. Я чувствую, как тяжесть покидает тело. Как будто я носила камень на спине, и он наконец отвалился. Потом — чёрная. Не просто тёмная, а чёрная, как смоль. И пахнет... Гневом. Я злюсь? Я не знала, что злюсь. Но вода вытягивает это — злость на дедушку, на судороги, на то, что мне пришлось быть не таким, как все. Чёрная вода бурлит, пенится, и я плачу. Не всхлипываю — рыдаю, как ребёнок, как в том приюте, когда меня били и я не могла ответить. Целительница не останавливается. Поет все громче, настойчивее. Чёрная вода уходит, уходит, и на дне купели — я. Не очищенная, нет. Опустошённая. Но легкая. Как будто я сбросила не только грязь, но и то, кем я была до этого момента. Последняя вода — серебристая. Она приходит сама, без зелья целительницы. Из стен, из воздуха. Она еле теплая. Я погружаюсь в неё с головой, и она говорит. Не словами, нет. Она узнаёт меня. Как родственник, которого не видел много лет. Целительница кивает. Не улыбается, но в глазах — одобрение. — Теперь ты готов, — говорит она. — Выходи. Иди и создавай. Я выхожу. Тело было другое — не новое, нет. Но… облегчённое. Как после хорошего сна без судорог, которого не было в этой жизни. От переполненности. От того, что во мне теперь — место. Пустое, но готовое. Для магии, принять ее всю полностью. Для палочки, для новой жизни. Ритуал создания палочки. Вечером. Алтарный зал, но другой — большой, здесь я еще не была. Нас запускали сюда по одному. Я стояла у алтаря, компоненты передо мной. Учителя — трое, не четверо. Один из них — мастер Кузнецов, мой наставник по артефакторству. Двое других еще не знаю. — Разложи, — сказал он. — Как чувствуешь. Я разложила. Не думая — руки сами. Кристалл в центр. Чешуя вокруг, как лепестки. Серебро — полосками, соединяющими. Корень — снизу, подпирающий. Кость — сверху, наверху. — Хорошо, — кивнул Кузнецов. — Теперь слушай. Мы будем читать заклинание создания. Ты — вливаешь магию, равномерно, во всё сразу. Не спеши. Если почувствуешь, что что-то «цепляет» — не сопротивляйся. Это твоя вещь находит форму. Я закрыла глаза. Нашла озеро и начала вливать магию, медленно, каплями, как учил Лилиан и мастер Садовник. Учителя читали заклинания. Слова — на языке Ветров, на латыни, на древнерусском. Три слоя, три нити, сплетаясь в одну. Я чувствовала, как компоненты реагируют. Кристалл пьёт магию, становится тёплым. Чешуя шевелится, прижимается к нему. Серебро течёт, соединяя, скрепляя. Корень прорастает, впивается в серебро, становится его частью. А кость… Кость вспыхнула. Не огнём — светом. Белым, ослепительным. Магия полилась с меня бурным потоком, каналы и сосуды жгли как расплавленое железо, но магия не давала ни вдохнуть воздух ни замедлить поток. Она требовала, тянула, вытягивала из меня больше и больше. Свет погас. Я открыла глаза. На алтаре — не палочка. Кольцо. Серебряное, с чёрным камнем, в котором плавают золотые искорки. По ободку — узор, как корни, как молнии и как чешуя. Я подняла его. Оно подошло на безымянный палец левой руки. И село. Прижавшись, как живое. — Кольцо-фокус, — прошептал Кузнецов. — Редкость. Обычно у тех, кто… у кого очень большой магический потенциал. Кто нуждается в другой форме. Я кивнула. Почувствовала — он прав. Кольцо пульсирует на пальце в такт моего сердца.

***

Прошел первый месяц обучения. Сентябрь. Расписание давит. Я думала, что у Натана было трудно, но здесь — другой масштаб. Шесть дней в неделю, с шести утра до девяти вечера. И только воскресенье — свободное, но не для отдыха. Для догоняния. Руны — мастер Рунный. Это не его настоящая фамилия, но он сказал называть его только так. Старик, согнутый, с глазами, которые видят сквозь. Он учит не только писать руны, но и чувствовать их. — Руна — это не буква, — повторяет он каждый урок. — Это сжатое заклинание. Рисуешь и вместе с тем активируешь, вливая тонкой непрерывной струйкой свою магию. Это для простых рун. Для сложных ритуалов нужно все прорисовать и только потом все вместе активировать. Но рисовать надо правильно. Каждая линия, вес, направление, сила нажатия на мелок, все важно. Он даёт нам доски, мел, учит базовые: Огун — защита, Лагуз — вода, Тейваз — победа. Я рисую, стираю, рисую снова. Правильно нарисованная и активированная руна должна немного светиться. Но мои руны не светятся. То рука дрогнет в судороге, то магию даю сильным потоком, то слишком слабым. Или я ещё слабая, или они слишком сложные. Но однажды, вечером, когда все ушли спать, я остаюсь. Пробую Огун на двери своей комнаты. Для практики. Стараюсь все делать по правилам, как мастер учит. И чувствую — тепло. Слабое, едва уловимое, но есть. Руна сработала. Лилиан смотрит с интересом. — Ты растёшь, мелкий кипиш. — Я всегда росла. Ты просто не замечал. С этого момента у меня наладилось с рунами, я стала чувствовать как и сколько нужно вливать в каждую руну. Были моменты, но я учусь, стараюсь. ЗОТИ — защита от тёмных искусств. Профессор Белинский. Высокий, рыжеволосый, с голосом, который режет. Он смотрит на меня как будто сканирует. Как окклюментист на экзамене, но медленнее, терпеливее. Он не скрывает, что я ему не нравлюсь. Он следит за мной, ждёт ошибки. Или подтверждения каких-то своих подозрений. Антонин Долохов. Он сидит рядом на ЗОТИ, как и на этикете. Не разговаривает, если не нужно. Но когда Белинский задаёт вопрос, на который я не знаю ответа — он иногда подсказывает. Не словами. Взглядом. Направлением взгляда на правильный ответ. На боевом искусстве нас поставили в пару. Он силён, быстр, жёсток. Я — медленная, но выносливая. Он бьёт, я падаю, встаю, падаю снова. Он не ждёт, когда я встаю — но и не добивает. Однажды, после тренировки, он подходит, когда я сижу на полу, пытаясь отдышаться. — Ты не сдаёшься, — говорит он. Не вопрос. — Нет. — Почему? Я смотрю на него. На лёд в его глазах, который не растает, сколько ни грей. — Потому что сдавались за меня. Раньше. Он кивает. — Завтра — спаринг два на два. Будешь моим щитом. — Я плохой щит. — Будешь лучше, или умрешь. Мне нужен тот, кому я могу доверить свою спину. — он уходит. Второй месяц обучения. Я учусь. Это главное. Магия земли с мастером Садовником. Я выращиваю семена. Не просто прошу — разговариваю. Садовник говорит, что у меня «голос, который слышат корни». — Это редкость, — говорит он. — Обычно такое можно увидеть у мастеров земли или у стариков. У тебя — с рождения. Я не говорю, что не с рождения. Что я помню другую жизнь, другую землю. Хотя постепенно забывается. Артефакторство — с Кузнецовым. Я делаю уже не крючки. Мы перешли на браслеты, которые хранят тепло. Кольца, которые светятся в темноте. Простое, но полезное. Кузнецов кивает чаще. — У тебя есть чувство формы, — говорит он. — Но нет терпения. Работай. Я работаю. Вечерами, когда другие спят. Молот, наковальня, ожоги на пальцах. Кольцо на левой руке мешает — я одеваю на правую, работаю левой. Потом меняю обратно. Молнии — с мастером Громом. У меня уже получается легче, быстрее договариваюсь, точнее попадаю по мишеням. Судорог становится меньше. И это безумно радует. Мастер Гром показывает как чужую атаку можно принимать и перенаправлять обратно в противника, или в шар, который держит три удара, потом пять, потом семь. Обещает в конце года показать как ставить защитный купол. — Ты растёшь, — говорит однажды Лилиан. — Медленно. — Как твоя жемчужница. — Как жемчужница. Жемчужница, корень, который я прорастила на вступительном экзамене — красивое дерево. У меня пока небольшое, сантиметров 30 в высоту. Зато у нее очень красивые цветы — белые колокольчики. Как оказалось, цветы эти можно добавлять в чай, они придают бодрости, немного. На этом все магические свойства Жемчужницы заканчиваются. Это просто красивое растение, сложное и очень долгое в выращивании. Но мне она нравится. Язык Ветров — я слышу больше. Не только «ждёт», но и «бойся», «радуйся», «вперёд». Ветер в горах — старый, мудрый, уставший от войн. Он помнит великих мастеров, и ужасных завоевателей, которые приходили с войной в эти земли. Я спрашиваю Ветрову: «Почему ветер устал?» Она смотрит на меня долго. — Потому что маги всегда хотят одного: силы. А ветер хочет покоя. Ты — первый, кто спросил, чего хочет ветер. Новый мастер. Мастер Щит, тот, что в чёрной мантии, с капюшоном — ведёт практику защиты. Но к нам, первогодкам, приходит другой. Мастер Ворон. Молодой, с лицом в шрамах, с фамильяром-вороном, который сидит на его плече и шепчет что-то на ухо. Вороны умеют шептать? Он недолюбливает меня. Открыто, без объяснений. (Хотя позже я узнаю, что мой дедушка, Лорд Малфой, в молодости часто соперничал с ним во многом, и выигрывал... ). На первом занятии он спрашивает: — Малфой. Ты знаешь, что такое настоящий щит? — Тот, кто держит удар, — отвечаю я. — Нет. Тот, кто держит удар — глупец. Настоящий щит — тот, кто не даёт удару случиться. Кто видит его заранее. Он смотрит на меня. — Ты — не щит. Ты — молния. Бьёшь первым, не думая. Это не защита. Это самоубийство. Я не отвечаю. Но запоминаю. На следующем занятии он ставит меня против Долохова. Не пара два на два — противники. — Щит против молнии, — объявляет он. — Покажи, Малфой, как ты защищаешься. Я немного умею, мастер Громов нас учит. Долохов бьет, точно и не жалея сил. Я ставлю щит из молний, но он его обходит. Мастер требует снова ставить щит, стоять, держать. Снова и снова. Я падаю, встаю, падаю снова. — Плохо, — говорит Ворон. — Ещё раз. Я пытаюсь. Не щит из молний — что-то другое. Землю? Нет, не успею. Воздух? Нет. И тут я чувствую — кольцо. Оно пульсирует, помогает. Не магию даёт — направляет. Показывает, где удар придёт, пока он ещё в мыслях Долохова. Я ставлю щит. Не туда, где бьёт — туда, где бить будут. Долохов промахивается. Впервые. — Интересно, — говорит Ворон. Не хвалит, просто констатирует. — Ещё раз. Мы бьёмся до темноты. Я падаю больше, чем держусь. Но держусь. Иногда. После он подходит. Ворон. — Ты жульничала, — говорит он тихо. — Использовала артефакт. — Он мой, — отвечаю я. — Я его создал. — Знаю. Но в следующий раз — без него. Или умри. Он уходит. Ворон улетает за ним, каркая. Я стою, дрожу. В этой школе все так говорят, или делай или умри. Эта школа не для слабаков, из нас делают, куют заготовки для будущих сильных магов или ломают тебя в процессе... Долохов и я — не друзья. Но после той дуэли что-то изменилось. Он смотрит на меня не как на мишень, а как на... что? Союзника? Однажды в библиотеке он садится за мой стол. Не спрашивая. Я смотрю на него, он на меня. Молчим. — Ты видел, — говорит он наконец. — Куда я бью, прежде чем бью. Мое намерение. — Да. — Как? Я показываю кольцо. Не объясняю — просто показываю, как оно пульсирует. — Артефакт, — он кивает. — Мой дед говорил, настоящие маги не нуждаются в артефактах. — Твой дед — мастер Щит? — Нет. Мой дед — мастер Меча. Он умер, защищая того, кого ненавидел. Я не знаю, что ответить. Он не ждёт ответа, уходит. Но на следующий день снова сидит рядом. И на следующий. Мы не разговариваем много. Но он показывает мне книги — про тактику, про древних магов, про то, как видеть намерения. Я показываю ему — про артефакторство, про стихии, про то, как договариваться с магией, а не подчинять. Мы учим друг друга. Не дружба — обмен. Но иногда обмен важнее. Третий месяц. Я выросла. Немного физически, и на много магически. Могу держать щит десять минут, не падая. Могу вырастить семя за час, не форсируя, а договариваясь. Могу бросить молнию туда, куда целюсь — не всегда, но чаще, чем промахиваюсь. Жемчужница цветёт постоянно теперь. Я не кормлю её осознанно — просто живу рядом, и она питается. Кольцо тоже пульсирует чаще, сильнее. Как будто растёт со мной. Анна Снежина — мой друг. Это факт. Мы делимся семенами, книгами, молчанием. Она знает про судороги — видела один раз, когда я не успела уйти. Не испугалась, помогла дойти до комнаты. — Ты не один, — сказала она. — Помни. Миша — второй друг. Громкий, непоседливый, но верный. Он защищает меня от Володи, когда тот подходит слишком близко — не словами, просто встаёт между нами, болтает о кузне, отвлекает. Володя — всё ещё недруг. Но его фамильяр перестал гавкать на Лилиана, а Ан перестал бросать в него молнии и бить хвостом. Профессор Белинский — всё ещё следит. Но теперь не только ждёт ошибки. Иногда — кивает, когда я отвечаю. Редко, но кивает. Мастер Ворон — всё ещё недолюбливает. Но теперь это честная ненависть, не предвзятость. Он бьёт меня сильнее других, требует больше. И когда я держусь, справляюсь — не хвалит, но и не ругает. Просто идёт дальше. Долохов — все еще не друг. Но когда он сидит рядом, я чувствую... Вызов. Он заставляет меня быть лучше, чтобы не ударить в грязь лицом. Прошло три месяца. Ровно. Завтра — свидание с семьёй. Я сижу у окна, смотрю в сад. Жемчужница цветёт — белые колокольчики в ноябре, против природы, но не против магии. Лилиан спит на подоконнике, хвост свисает, касается пола. Завтра. Портал. Родители. Или только отец? Или только мама? Аби сказал, что попросит. Но дедушка... Я не знаю, приедут ли они вместе. Не знаю, будет ли Аби. Не знаю, что скажу, что покажу. За три месяца я изменилась. Не до неузнаваемости конечно, но... я чувствую себя другой. Не жертвой, не инвалидом. Ученицей. Той, кто растёт и наконец начинает вписываться в этот мир. Кольцо пульсирует на пальце. Я глажу его, и оно отзывается — тепло, успокоение. — Нервничаешь? — Лилиан не спит, притворялся. — Да. — Почему? — Потому что они помнят меня такой, какой я была раньше. А я — другая. Что если не одобрят? Он поднимает голову, смотрит на меня фиолетовыми глазами. — Они — семья. Семья не одобряет. Семья принимает. Или нет. Но это их выбор, не твой. — Мудрый дракон. — 473 года учат кое-чему. Я улыбаюсь. Ложусь на кровать. Завтра рано вставать — портал в восемь, нужно успеть всё. Но не сплю. Думаю. О чём рассказать? Про руны, которые наконец светятся? Про первых друзей, которых смогла завести? Про Долохова, который не друг, но сидит рядом? Про Ворона, который недолюбливает, но учит? Про то, что я могу держать ложку без дрожи? Что это — победа, хотя другие и не заметят? Или просто — промолчать. Обнять. Показать жемчужницу, кольцо, себя — живую, учащуюся, надеющуюся? Я не знаю. Но завтра узнаю. Завтра.