Попаданец мучитель

Примечание: Глава получилась неожиданно большая. Приятного прочтения 💗 _____________________________

Глава 11.

Раз в три месяца — свидание. Не больше дня, не ночевать, не мешать учёбе. Я не спала до двух ночи. Не от судорог — они были, конечно, но это другое. Это то особенное, знакомое мне ещё из прошлой жизни ощущение, когда ждёшь чего-то важного и не можешь выключить голову. Они приедут? Что я скажу? Как буду выглядеть в их глазах? Я разговаривала с Лилианом до тех пор, пока он не сказал: «Спи. Или я усыплю тебя сам», — и судя по тому, как он прищурил один фиолетовый глаз, это была не шутка. Я не спала ещё час после этого. Просто лежала и слушала, как гора дышит вокруг меня — камень, вода, ветер в щелях. Это успокаивало. Утром я встала раньше сигнала будильника. Нашла в шкафу лучшее из того, что у меня было — серый костюм, чистый, выглаженный Мишей, который зачем-то умеет гладить лучше домового эльфа. Прибрала волосы, хотя от этого вряд ли что-то изменится: искорки в волосах выдавали меня с первого взгляда. Натянула новые перчатки, которые купила на прошлой неделе, когда ходила в торговую часть города с Аннушкой. — Красивый, — сказал Лилиан с подоконника, не открывая глаз. — Иди ты, — ответила я. — Принято, — он переполз на другой бок. Я взяла мешочек с подарками, которые делала на уроках артефакторства. Кузнецов не запрещал забирать работы — тем более те, что уже были приняты и оценены. Там было немного: браслет с рунами тепла для мамы — я провозилась над ним три вечера, потому что у меня всё ещё кривовато получаются завитки, но он держал тепло хорошо, проверено. Для отца — небольшой фиксатор для пергамента с рунами точности, чтобы чернила не расплывались. Для Аби — я долго думала и в итоге сделала светящийся шар - проэктор, который можно было использовать как ночник, он показывал карту звездного неба, если нажать на определенную руну, и которым можно было играть: он реагировал на прикосновение, менял цвета от белого до темно синего и обратно. Мелочь, первогодская работа, но я вложила в них всё, что умела. Жемчужницу я думала взять с собой тоже, но хорошенько поразмыслив, отказалась от этой идеи. Горшок стал тяжелее — она выросла за три месяца, почти тридцать сантиметров вверх, три ветки, вечно цветущая. Белые колокольчики в октябре — против природы, но не против магии, как сказал Садовник. Мастер Ветрова сверила список, кивнула на мою сумку: — Тяжело нести? — Справлюсь. — Справишься. Портал в восемь. Не опаздывай. Я не опоздала. Стояла у портала за десять минут и смотрела, как он мерцает — синяя тьма, ровная, не та страшная чёрная с экзамена. Лилиан обвил мою лодыжку хвостом и не двигался. Он чувствовал что-то через связь — не тревогу, а что-то похожее на тихое, выжидательное «сейчас». Портал открылся. И они выходят — мама, папа, Абраксас. Аби выше, чем я помнила. Уже на две головы выше меня. Я улыбаюсь и иду к ним на встречу. Я знала, что придут. Мне сказали. Но знать — одно, а видеть — другое. Видеть их живых, настоящих, в пальто и с немного потерянными лицами, потому что портал высаживает тебя без предупреждения прямо в снег посреди горного склона, — это что-то совсем другое. Аби меня замечает первым. Это Аби — он все первый замечает всегда. — Элай! Он не идёт — бежит. Потом останавливается. Резко, почти врытый в снег, руки немного вперёд, как будто собирался поймать меня или обнять, но вдруг передумал. Он смотрит на меня. На мои ноги. На то, как я иду ему навстречу. Медленно. По привычке — медленно, потому что снег скользкий и я не доверяю снегу. Но иду. Без опоры, уверенно, без остановок. Он подбегает, поднимает меня, кружит. — Ты ходишь! — говорит он. Голос странный, как будто у него горло перехватило. — Нормально. — Нормально, — киваю я. Он издаёт какой-то звук — не слово, скорее выдох, который хотел стать словом, но не успел — и подхватывает меня снова, поднимает и кружит прямо там, в снегу, у портала, не смотря на то, что мы на людях и что за нами наблюдают другие семьи. * — Аби! — говорю я, и это выходит с искрой и запахом озона, потому что я смеюсь. Он ставит меня обратно. Смотрит. В его глазах что-то такое — я раньше не умела это читать. Мадам Воронцова учила читать взгляды врагов, союзников, нейтральных. Но это — не любой из этих видов. Это что-то, чего в учебниках по дипломатии нет. Это просто: «Ты есть. Ты живой. Я рад». Я не знаю, как у него, а у меня что-то колет в носу. Потом — мама. Она не плачет — улыбается. Это важно. Я помню, как она плакала. Как она смотрела на меня с той стеклянной жалостью, которая хуже злости. Сейчас — улыбается. И в этой улыбке нет жалости. Есть что-то другое. Что-то похожее на то, как смотрел Натан, когда я делала что-то правильно. Гордость? Нет. Облегчение? Тоже нет. Это — просто радость. Просто: «Я вижу тебя, и мне хорошо». Она обнимает меня и не отпускает. Я стою, не шевелюсь. Мне тоже хочется ее обнять, но мешочек с подарками зажат в руках между нами. — Ты такой худой, — говорит она в мои волосы. — Тебя кормят? — Да, — говорю я. — Много. Я расту. Просто медленно. — Покажи руки. Я показываю. Она берёт мои руки в свои — тёплые, всегда тёплые, — смотрит на кольцо, на ожоги на кончиках пальцев от кузни, на заросший шрам на правой ладони, который остался после одного особенно неудачного разряда в начале месяца. — Элайджа... — Мама. Я в порядке. Она смотрит на меня. На Лилиана, который сидит у моих ног и изображает добропорядочного фамильяра. Отец стоит чуть позади. Ждёт — он умеет ждать, это у него профессиональное. Когда мама наконец выпускает меня, он подходит. Протягивает руку — рукопожатие, это в первый раз, так по взрослому. Я пожимаю. Потом он обнимает меня — неожиданно, я не успела подготовиться. Просто рука на плечах, другая рука притягивает ближе, и всё. Не долго. Но я чувствую, как что-то внутри него отпускает — как будто три месяца он держал что-то очень плотно, а сейчас — выдохнул. — Ты вырос, — говорит он. — Немного. — Больше, чем немного. Покажешь город? — спрашивает отец. — Мы слышали, здесь есть что посмотреть. Я показываю им город. Не весь — мы и за целый день не обошли бы его весь. Но те части, которые я знаю лучше и которые, как мне кажется, им понравятся. Мы идём по главной торговой улице — широкой, с фонарями из светящихся кристаллов, с витринами, за которыми видны мастера прямо за работой: кто-то куёт что-то в огне, кто-то склоняется над рунами, кто-то разговаривает с растением так серьёзно, как будто это деловые переговоры. Наверное, для нас в Оранжерее — так и есть. Аби бежит вперёд, возвращается, снова бежит. Он не может иначе — слишком много всего сразу, и он хочет увидеть всё одновременно, что невозможно физически, но Аби это не останавливает. Я иду медленно — не потому что не могу быстрее, хотя судороги подкрадываются периодически, — а потому что хочу, чтобы они успевали осмотреть. Отец идёт рядом со мной, не торопит, не предлагает помочь. Просто — рядом. И это именно то, что нужно. Мама останавливается у каждой второй витрины. — Смотри, Скорпиус, перчатки вязаные, — говорит она, притаскивая отца. — Вот эти, видишь? Со звёздами. Элайджа, тебе нужны перчатки? — У меня есть. — Тонкие. А здесь тёплые. — Она уже входит в магазин. — Зайдём? Мы заходим, потому что с "мамой Малфои не спорят", особенно когда она нашла что-то вязаное и с узорами. Она выбирает долго — я знаю этот ритм, это её способ быть рядом, это её язык. Не слова, а действия: «Я куплю тебе то, что согреет, потому что не могу согреть сама». Она покупает мне перчатки — тёмно-синие, с маленькими серебряными молниями на запястьях. Я не знаю, случайность это или она нашла их специально, но сердце у меня прыгает куда-то не туда, и я натягиваю перчатки прямо в магазине, они тёплые, очень тёплые. — Спасибо, мам. — Тебе идёт, — говорит она, поправляя мне воротник заодно. — Ты так похож на отца. Только глаза другие. Красивые глаза, — говорит она, как будто говорит что-то очевидное. — Ни у кого таких нет. Я молчу. Горло перехватывает — не от магии, просто так. На набережной внутреннего сада — там, где зимний сад выходит к водопаду — мы останавливаемся. Аби сидит на перилах мостика и смотрит вниз, на фосфоресцирующую воду. Мама стоит рядом с ним и держит за плечо — на случай, если он забудет, что внизу глубоко и высоко. Отец оказывается рядом со мной. — Как учёба? — спрашивает он тихо. — Трудно. Но справляюсь. — Как мастер Воронов? — Учит, но недолюбливает меня. — Он был другом твоего деда. Давно, в молодости. Потом — разошлись. Там много чего случилось. Я смотрю на отца. На то, как он стал старше, чем год назад. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что ты должен был узнать сам. Чтобы понимать, с кем имеешь дело. Я киваю. — Белинский? Я смотрю на него. Он знает о Белинском? — Смотрит, — говорю я. — Ждёт чего-то. Отец кивает — медленно, как будто подтверждает то, что уже знал. — Его зовут Эрнст Белинский. Он здесь уже пять лет, преподаёт ЗОТИ. До этого был в Германии. У него там связи. Нехорошие. Я жду. — Ты слышал имя — Геллерт Грин-де-Вальд? — Нет. Белинский однажды спросил меня о нем, но... Отец смотрит на воду. Говорит тихо, только для меня. — Геллерт Грин-де-Вальд — маг. Очень сильный, возможно, сильнейший из ныне живущих в Европе. Он австриец, учился в Дурмстранге, но был исключён — за опасные эксперименты. Это было лет двадцать назад. С тех пор он... строит. Собирает вокруг себя магов. Создаёт движение, армию, не знаю, как точнее назвать. Он верит, что маги должны не скрываться от магглов, а управлять ими. Что это естественный порядок вещей. — Он один так думает? — Если бы один. — Отец смотрит на меня. — Многие думают так, Элайджа. Это старая идея, она существовала всегда. Но Грин-де-Вальд — первый, кто начал воплощать её в жизнь. Европа сейчас неспокойна. Маггловские правительства дерутся за территории, за власть, за ресурсы. Ещё в Великую войну погибли миллионы. Маги видят это и думают: «Разве мы не должны вмешаться? Разве не было бы лучше, если бы миром правили те, кто сильнее?» Грин-де-Вальд умеет убеждать. Он берёт эту мысль — простую, понятную многим — и оборачивает её в красивые слова. Порядок для высшего блага. Мир через силу. — И Белинский... — Белинский — один из тех, кто слушает его. И кто ищет других, кто будет слушать. Особенно молодых. Особенно сильных. — Отец смотрит на моё кольцо — Ты — именно то, что он ищет. Иностранец, с нестандартной магией, без явной политической принадлежности. Ещё ребёнок, которому можно внушить нужные идеи. Я молчу. Вспоминаю взгляд Белинского на первом уроке. «Он сканирует», — подумала я тогда. Теперь понимаю лучше. — Что мне делать? — Не делать ничего лишнего. Учись у него тому, что он преподаёт — ЗОТИ важны, знания важны. Но не сближайся. Не откликайся на особое внимание. Если он предложит встречи вне уроков, дополнительные занятия, какие-то кружки или клубы — откажись вежливо. Скажи, что занят. — Отец смотрит на меня. — Ты умеешь вежливо отказывать, Элайджа? — Мадам Воронцова учила. — Хорошая женщина. — Он чуть улыбается. — Используй её уроки. — Пап. А откуда ты знаешь, что он последователь? Молчание. Долгое. — Есть люди, которые следят. Которые понимают, что происходит в Европе и мире, и не хотят, чтобы это зашло слишком далеко. Твой дедушка, Лорд Малфой — он много слышит, много помнит и знает. Я не буду называть имён и организаций. Но есть люди. И они знают про Белинского. Я киваю. Не спрашиваю дальше — понимаю, что это граница. Это «достаточно для тебя на сейчас». — Спасибо, — говорю. — Береги себя, — отвечает он. — Это всё, о чём я прошу. С набережной к нам прибегает Аби. — Вы о чём говорили? — спрашивает он, с разбегу влетая между нами. — О школе, — говорит отец. — О политике, — говорю я одновременно. Аби смотрит на нас поочерёдно. — Значит, и о том, и о другом? Этому ребенку точно семь лет? У него слишком проницательный взгляд и он все схватывает на лету. — Хочешь посмотреть еще витрины? — спрашиваю я. — Там ничего интересного! Пойдёмте лучше есть! Мастер, у вас тут есть рестораны? — Это последнее он говорит уже пробегающей мимо мастеру Ветровой, которая направляется куда-то по своим делам. Мастер Ветрова останавливается. Смотрит на Аби с выражением человека, который давно ничему не удивляется, но иногда сталкивается с явлениями, не предусмотренными его жизненным опытом. — Кузница Грома — полноценный город, молодой человек. Рестораны есть. — Отлично! — Аби уже идёт вперёд, успев обернуться только чтобы поторопить нас жестом. — Идёмте! Я умираю с голоду! — Ты ел полтора часа назад, — говорит мама. — Я рос всё это время! Мы обедаем в небольшом ресторане у зимнего сада — там, где через стеклянную стену видна оранжерея с деревьями. Мама выбирает его сразу, как только видит. «Смотри, как красиво», — говорит она, и это решено. Еда хорошая — здесь вообще кормят хорошо. Я несколько раз слышала хорошие отзывы от старших учеников об этом месте, но сама не приходила — незачем было одной. Но сейчас... Сейчас я сижу за столом с мамой, папой и Аби. Лилиан устроился под стулом у меня в ногах и притворяется половиком. Аби рассматривает меню как военную карту. — Это что? — спрашивает он, тыкая в пункт «суп охотника с бурым грибом». — Суп. — Это понятно. Но «бурый гриб» — это звучит как угроза. — Это гриб, который растёт в горах. Большой. Пахнет костром. — Ты его ел? — Ел. — И ничего? — Жив, как видишь. — Тогда беру. Мама заказывает чай и смотрит на меня через стол — долго, не отворачиваясь, как будто хочет запомнить. Не грустно. Просто — запомнить. — Расскажи, — говорит она. — Про учёбу. Про всё. Мы получали твои письма, но в письмах ты пишешь мало. — Слова болят, — говорю я. — Писать тоже. Иногда чернила дымятся. — Чернила дымятся? — Аби поднимает голову от меню. — Если слишком много магии в пальцах. Я научился писать медленнее и с перчатками. Помогает. Потом я рассказываю про Натана и учёбу у него. Про вступные экзамены, и про первый крючок в кузне — кривой, но держащий. Про руны, которые наконец начали светиться. Про Анну Снежину, которая не испугалась, когда увидела мои судороги. Про Мишу, который болтает за троих и при этом умудряется быть добрым и милым парнем. Про Долохова, который не друг, но сидит рядом. Про жемчужницу — как она появилась на экзамене из сухого корешка, которое ещё минуту назад было просто коричневым комком в моей руке. Аби не ест суп. Он слушает, застыв с ложкой в руке, и его суп остывает. — А дракон? — спрашивает он. — Лилиан. Он ещё растёт? — Постоянно. — Лилиан под стулом шевелится, слыша своё имя. — Скоро не поместится в комнате. — А в класс пускают? — Если маленький. Он умеет уменьшаться. — Как? — Не спрашивай, — говорит Лилиан у меня в голове. — Объяснять унизительно. — Магия, — говорю я Аби. — А он сейчас слышит нас? — Он всегда слышит. Аби наклоняется под стол. Лилиан смотрит на него фиолетовым глазом. — Привет, — говорит Аби. — Привет, — говорит Лилиан у меня в голове. — Скажи ему, что я говорю привет. — Он тебя приветствует, — говорю я. — Круто. — Аби выпрямляется, очень довольный. — Мама, я тоже хочу дракона. — Тебе хочется всего сразу, — говорит мама. — Ну и что? — он наконец берётся за ложку. — Я же не прошу, просто хочу. За столом становится тихо — той хорошей тишиной, которая бывает, когда всем хорошо и никто не хочет торопить. Я смотрю на них. На маму, которая греет руки о чашку с чаем. На отца, который разрезает мясо методично и аккуратно. На Аби, который ест суп и одновременно читает надписи на стене — здесь весь декор в рунах, старых, декоративных. Я думаю: вот как это — иметь семью. Не «родственники». Не «взрослые, которые кормят и одевают». А — семью. Которая едет через пол-Европы, в горы, в холод, потому что им нужно увидеть тебя. Просто — увидеть. Проверить, что ты есть и ты в порядке. В носу опять что-то щиплет. Я делаю глоток чая и смотрю в сад. После обеда мы идём в парк. Здесь, в горе, есть небольшое открытое пространство — внутренний двор с деревьями, защищённый от ветра со всех сторон скалой. Земля очищена от снега — видимо, руны на плитах, их работа. Скамейки деревянные, потемневшие от времени. Фонари — кристаллические, не огненные, светят ровно и холодно. Мама садится на скамейку, поднимает воротник. Отец остаётся стоять — он из тех, кто стоит, когда думает. Мастер Ветрова сказала подождать ее здесь после обеда. Родителям проведут экскурсию по школе. Мы пришли немного рано, ждем. Аби рассказывает про свои уроки и подготовку к Хогвартсу. Про то как круто он уже умеет летать на метле. — А ты? — спрашивает он. — Что ты умеешь? Я показываю кольцо. Как оно пульсирует, как хранит молнию, как я могу выпустить её — маленькую, контролируемую. — Это твоя... палочка? — Кольцо-фокус. — Круто, — говорит Аби. — Очень круто. А можно мне такое купить? Я рассказываю о ритуале выбора материалов для волшебной палочки, про купальни и очищение, про сам ритуал создания палочки. — ... Почти у всех ребят получились палочки, у двоих получился посох и у меня кольцо. Учителя сказали, что это редкость. — заканчиваю я свой рассказ. Отец смотрит с интересом. Мама — с чем-то другим. Не страхом, как раньше. Надеждой? Я достаю мешочек с подарками. — Это вам. Я делал. Мама берёт браслет — смотрит, не сразу надевает, просто держит в руках. Я вижу, как читает руны. — Тепло? — спрашивает она. — Держит тепло. Три дня без подзарядки. Потом — положить рядом с огнём или зарядить самому, вливая магию в браслет. Она надевает. Смотрит на запястье. — Хорошая работа. — Кривоватая, — честно. — Для первых трёх месяцев — хорошая. Отец рассматривает фиксатор. Проверяет пальцем руны, поднимает к свету. — Артефактор, — говорит он. Коротко. Одобрительно. — Хорошо. Аби уже трясёт шар в руках, и тот переливается цветами, реагируя на прикосновение. — Он летает? — Да, летает или парит над тобой, зависнув в одной точке. — Светится? — Да. Может просто светиться, а если нажмешь вот на эту руну, то показывает звездное небо. — Горячий? — Нет. — А я могу с ним в постель? — Если хочешь. Аби прижимает шар к груди с выражением глубокого удовлетворения. — Ты лучший брат, — говорит он торжественно. Я смотрю на него. На его серые глаза и платиновые волосы и смешную убеждённость, что это абсолютная правда. — Ты не видел других братьев, — говорю я. — Не нужно видеть других братьев. Ты — лучший. Приходит мастер Ветрова и для родителей проводят экскурсию по школе. Она показывает учебные классы и мастерские, гостинные и спальни, зимний сад. Отвечает на вопросы родителей. Аби устал, а я валюсь с ног. И тут брат вспоминает о растении, что я вырастила на вступительном экзамене. Пришлось топать в спальню и показывать ее. Я ставлю горшок с жемчужницей на подоконник. Нахожу озеро — тёмное, тёплое, знакомое как дыхание. Веду тонкую струйку к корням. Растение зацветает прямо на глазах. Медленно, как в замедленном сне — почки набухают, лопаются, белые колокольчики раскрываются один за другим, и воздух вокруг нас пахнет мёдом и грозой. Мама не говорит ничего. Смотрит — долго, очень долго. Потом протягивает руку и осторожно касается одного цветка. — Красиво, — говорит она тихо. — Очень красиво. — Мастер Садовник говорит, что она редкость. Растёт только там, куда ударила сильная молния. — И ты её вырастил. — Да. Она смотрит на меня — снова с тем выражением, которое я не умею называть. — Ты умеешь столько всего, — говорит она. — Я не знала. — Я и сам не знал. Учусь. — Можно мне? — Аби материализуется рядом — бесшумно, как умеет, когда хочет. — Я тоже хочу потрогать. — Можно. Аби тянется к цветку — очень медленно, очень аккуратно, как будто это живое существо, которое может испугаться. Касается. — Тёплая, — говорит Аби удивлённо. — Это от молний. — Значит, она немного ты. Я смотрю на него. На то, как он это сказал — просто, без пафоса, как само собой разумеющееся. «Она немного ты». Потому что она выросла от моей магии, от моей силы, от меня. — Да, — говорю я. — Немного я.

***

Вечером мы в ресторане — том же самом, у зимнего сада. Мама попросила вернуться, потому что ей понравился их чай. Аби попросил потому что хотел ещё раз суп охотника. Отец не возражал. Мы только сели, когда двери ресторана открываются. Я поднимаю взгляд. Антонин Долохов, в парадном кителе, с родителями. Его отец — высокий, русые волосы, такие же как и у Антонина, чёткий профиль. Мама — тёмноволосая, с большими серыми глазами, в тёмно-синем платье. Они ищут взглядом свободный стол и в этот момент мама видит их. Точнее — моя мама видит маму Долохова. — Господи, — говорит мама. Негромко. Как будто это вырывается само. — Виктория? Тёмноволосая женщина оборачивается. Смотрит на маму. Её лицо меняется — сначала неуверенность, потом узнавание, потом что-то тёплое и удивлённое. — Алисия? Они идут навстречу друг другу — два взрослых человека с безупречными манерами, которые забывают про безупречные манеры на несколько секунд и обнимаются у всех на глазах посреди ресторана, пока официанты делают вид, что не замечают.** Долохов смотрит на это все. Потом смотрит на меня. Его выражение лица такое, как будто он только что обнаружил в своём чае нечто неожиданное. — Малфой, — говорит он. — Долохов, — говорю я. Молчим. Наши матери продолжают обниматься и что-то говорить наперебой. Наши отцы пожимают руки — сдержанно, официально, но с тем особым выражением, которое означает: «Я тебя оцениваю, ты оцениваешь меня, у нас обоих есть репутация, посмотрим». — Ты его знаешь? — шёпотом, у моего уха — Аби. — Это Долохов. Из Щита. Я рассказывал о нем ранее. — Он выглядит не дружелюбно. — Нет. Просто он такой. — Какой? Аби смотрит на Долохова с нескрываемым интересом. Антонин смотрит на Аби с вежливым равнодушием. — Абраксас Малфой, — говорит Аби, протягивая руку с видом человека, которого учили рукопожатиям. — Элайджа — мой брат. Младший. Ну, почти, я на пятнадцать минут старше. — Антонин Долохов, — говорит Долохов и жмёт руку коротко, как взрослый. — Первый курс. Щит. — О, значит, вы учитесь вместе? Расскажи, как здесь вообще? — Аби садится немедленно, как будто их знакомство уже перешло в стадию взаимного доверия. — Элайджа много не пишет. Ты знаешь, что у него чернила дымятся? Это правда? Долохов смотрит на него. Потом — на меня. Потом — снова на него. — Правда, — говорит он. — Неудобно? — Ему виднее. — Элай, тебе неудобно? — Аби, — говорю я. — Просто спрашиваю! Наши отцы садятся за наш стол — отец Долохова называет себя: «Владимир Долохов», мой отец — «Скорпиус Малфой», и они начинают разговор с той же точки, с которой начинают все умные взрослые при знакомстве: «Откуда вы? Кто ваши?» — и через пять минут выясняют, что у них есть общий знакомый через три рукопожатия, и что они оба бывали в одном месте в разное время, и что у них обоих есть мнение об одном и том же человеке, и этот человек, судя по всему, не заслуживает доброго мнения ни от кого. Мамы садятся рядом и начинают говорить одновременно. Это другой тип разговора — плотный, с перекрещивающимися репликами, со смехом в неожиданных местах и с долгими паузами, которые означают что-то важное. — Ты так и не написала! — говорит мама Долохова, Виктория, с лёгким укором. — Ты сама не написала! — отвечает моя мама, и в её голосе — то же самое, что у меня, когда я говорю это Аби: «Ты тоже виноват». — Я переехала в Петербург! — А я в Лондон, потом во Францию! Долгая история! Ты не представляешь, что произошло... И мамы уходят в их историю — туда, где только они двое, где годы разлуки и школьные коридоры и что-то случившееся на третьем курсе, что они обе помнят по-разному и одновременно абсолютно точно. Антонин смотрит на это. Потом — на меня. — Ты знал? — Что наши мамы знакомы? Нет. — Мир тесный, — говорит он. Не удивлённо. Просто констатирует. — Мир тесный, — соглашаюсь я. Аби уже расспрашивает Долохова про занятия, про мастеров, про фамильяров, про то, есть ли здесь места, где можно погонять на метле. Антонин отвечает коротко, но отвечает — что для него уже хороший знак. — А у тебя есть фамильяр? — спрашивает Аби. — Нет. — Почему? — Не нашлось нужного. — А какого нужного ищешь? Долохов думает. Это видно — он не говорит первое, что приходит в голову. Потом: — Того, кто не будет мешать. Аби обдумывает это. — Звучит грустно, — говорит он наконец. — Аби, — предупреждаю я. — Нет, я серьёзно! Фамильяр должен быть другом, а не просто... — он ищет слово. — Аксессуаром, — подсказывает Долохов, и в его голосе что-то — не совсем насмешка, но что-то в этом роде. — Ну, я бы не так сказал. — Аби смотрит на Лилиана, который лежит у моих ног. — Лилиан — он друг? — Он побратим, — говорю я. — Это лучше, чем друг? — Это другое. Отцы за своим разговором уже добрались до чего-то конкретного — я слышу краем уха слова «контракт» и «поставки артефактов» и «британский рынок». Это быстро. Но Малфои и Долоховы — оба деловые люди, и, видимо, обе семьи умеют видеть возможность там, где другие видят только случайность. Еда, когда наконец принесли, оказывается лучше, чем в обед. Или это потому что за столом шумно и смешно, и мамы смеются над чем-то школьным, и Аби выясняет у Долохова, можно ли в Кузнице Грома найти место, где не слышат мастера, и получает ответ «можно, но не скажу где», и это очень в стиле Долохова — не «нет», а «не скажу». Я ем и молчу. Смотрю на всех. Думаю: вот это — тоже семья. Не только мама, папа и Аби. Но и это — стол, где громко, где взрослые договариваются о деньгах, а дети договариваются о чём-то своём, и это всё происходит одновременно, и это всё — живое. В прошлой жизни у меня не было и такого стола. Но я вывернусь на изнанку, сделаю все зависящее от меня, чтобы сохранить свою семью. Лилиан касается хвостом моей ноги — тихо, без слов. Просто — «я здесь». Ближе к ночи мы идём к порталу. Аби идёт рядом со мной. Он устал — это видно по тому, как чуть замедлился его темп, как он уже не бежит вперёд и не возвращается, а просто идёт. Шар парит над ним освещая пространство мягким светом. — Приедешь к нам на Рождество, на каникулы? — спрашивает он. — Постараюсь. — Нет. Приедешь или нет? Я смотрю на него. На его серые глаза, в которых прямо сейчас — ни капли притворства. — Приеду. — Обещаешь? — Обещаю. Он кивает — удовлетворённо. — Я буду писать. Каждую неделю. Буду рассказывать про Хогвартс и свою подготовку к нему. Хочу чтобы мы учились там вместе... ты же читал про него? Там огромный замок, и привидения, и Запретный Лес. Тебе интересно будет? — Интересно. — Точно? Ты же сейчас в горах, у тебя своих приключений хватает... — Аби, — говорю я. — Пиши. Я буду читать. Он смотрит на меня. Потом кивает — серьёзно, как подтверждение договора. У портала — мама обнимает меня долго. Не говорит ничего — просто держит, и я позволяю себе обнять ее в ответ. Потом передаю ей горшок с жемчужницей, маленький укоренненный отросток, который дала моя Жемчужница в комнате. Мама попросила «Это твоё первое растение, — сказала она. — Пусть живёт у нас». — Пиши мне всё, — говорит мама. — Хорошее и плохое. — Да. — И ешь больше. — Постараюсь. — Это не ответ. — Хорошо. Буду есть. Она отпускает меня. Смотрит — долго, как в парке. Потом отворачивается — резко, как будто иначе не сможет. Отец подходит. — Ты справляешься, — говорит он — не вопрос, утверждение. — Справляюсь. — Я вижу. — Он смотрит на меня прямо. — Продолжай. Рукопожатие. Крепкое. Он задерживает на несколько секунд дольше, чем нужно для просто рукопожатия. Это — тоже объятие, только на более взрослом языке. Аби подходит последним. Обнимает — крепко, как умеет, как всегда, но аккуратнее теперь. Он боится навредить — это видно по тому, как держит руки. Потом — тихо, только для меня: — Я скучал. Всё время. У меня перехватывает. Не горло — что-то глубже. — Я тоже, — говорю я. — Всё время. Он уходит первым. Мама, отец. Портал закрывается. Я стою одна — с перчатками в руках, с Лилианом, который обвивает хвостом мою лодыжку. — Все хорошо? — спрашивает он. — Хорошо, — говорю я. — И тяжело. Одновременно. — Это и называется — семья. Я смотрю на закрытый портал. На синюю тьму, которая снова стала ровной. — Пойдём, — говорю я. — Завтра рано вставать. ___________________________________________ Примечание: * Внутренний кодекс Малфоев диктует сдержанность: любые проявления семейной теплоты или близости за пределами дома считаются неприемлемыми. ** Этикет магической элиты налагает вето на проявление душевных порывов и эмоций в присутствии третьих лиц. Так как привязанности - это слабость, которую могут использовать против тебя же.