Попаданец мучитель

Глава 12.

Декабрь. Зима в горах — не та, что была в Уральской долине у Натана. Та была открытая, снежная, бесконечная. Здесь — закрытая. Камень вокруг, свет кристаллов, ветер только в щелях. Но она настоящая — это чувствуется по тому, как меняется магия. Молнии зимой другие. Злее. Голоднее. Мастер Гром говорит, что это нормально. — Стихии сильнее в крайности, — объясняет он. — Зима — это крайность. Твои молнии будут злиться. Ты должен злиться меньше их. Ты должен научиться контролировать свои эмоции и управлять своей молниями. Я учусь. На уроках у Грома мы уже работаем не только с простыми разрядами. Мастер показал щит-зеркало — не тот неустойчивый, что у меня был на экзамене, а настоящий, плотный, который принимает удар и возвращает его. Технически просто. На практике — нужно понять момент. Поймать удар, не сопротивляться, а переадресовать. — Это как айкидо, — говорю я Анне после урока. — Что такое айкидо? — Боевое искусство. Из другого... из книги, которую я читал. Анна смотрит на меня с тем выражением, которое означает «ты иногда говоришь странные вещи, но я принимаю это». — Понятно, — говорит она. — Работает? — Начинает. Руны — я уже не завидую тем, у кого это вышло сразу. Мастер Рунный сказал мне однажды, тихо, так, что только я слышала: «У тебя слишком много магии, и она горячая. Руны требуют холодного ума. Ты учишься охлаждать себя. Это труднее, чем научиться рунам». Я охлаждаюсь. Постепенно. Артефакторство. Кузнецов сдержан в похвале — это я поняла давно. Но в декабре он остановился около моего браслета — я делала второй, лучше первого — и сказал: «Теперь хорошо». Только это. «Теперь хорошо». Я проходила до конца урока как на крыльях. Долохов. Мы всё ещё не друзья. Но он приносит книги — без слов кладёт на мой стол, иногда отмечая страницы. Я отвечаю тем же — нахожу то, что может быть полезным ему, кладу. Это как разговор на другом языке. Нас обоих этот язык устраивает. После того вечера в ресторане что-то между нами изменилось — не сильно, но ощутимо. Как будто мы оба увидели друг у друга что-то лишнее, чего не планировали показывать: его мама, которая обнимает мою маму как родную. Его отец, который разговаривает с моим как с равным. Мы оба — дети семей, которые умеют договариваться. Это нас связывает, хотим мы того или нет. Он спросил меня однажды, уже в декабре: — Твой брат правда считает, что фамильяр должен быть другом? — Аби считает, что все должны быть друзьями. Это его позиция. — Идеалист. — Нет. Но он настоящий. Долохов молчит. Потом — что-то в его лице, не совсем улыбка, но в ту сторону: — Хороший брат. — Знаю. Мастер Ворон в декабре поставил мне «удовлетворительно» — на боевой практике. Это первая оценка, которую он мне поставил за все эти месяцы. До этого — только «повтори» и «недостаточно». Я потом сидела и смотрела на эту оценку в журнале и думала, что это, кажется, самое тяжелое в получении и самое лучшее «удовлетворительно» в моей жизни — в обеих. Белинский. Он предложил мне дополнительное занятие — «для тех, кто хочет глубже понять природу тёмных искусств». Вежливо. С улыбкой. Я вспомнила отца. «Откажись вежливо. Скажи, что занят». — Благодарю, — сказала я. — К сожалению, у меня расписание очень плотное. Мастер Кузнецов взял меня дополнительно в кузню по субботам. А по воскресеньям групповые занятия с мастером Громом. Это была правда — не вся правда, но правда. Белинский смотрел на меня. Я смотрела на него — ровно, спокойно, с выражением «воспитанного юного лорда, который сожалеет об обстоятельствах». — Понимаю, — сказал он. — В следующий раз. — Конечно. Больше он не предлагал. Но смотрел чаще.

***

Наступили Рождественские каникулы. Поместье Малфоев в Лондоне я видела только на движущихся картинках. В жизни оно другое. Поместье было огромным и холодным. Не «большой дом», а огромным. Тут можно потеряться и вас найдут через три дня. Везде мрамор, ковры, позолота, хрустальные люстры... На втором этаже: тёмные дубовые панели, портреты предков на каждой стене — целая галерея, и все они смотрели на тебя с тем или иным выражением осуждения, одобрения или полного равнодушия, которое хуже осуждения. Одна дама в чёрном платье покачала головой, когда я проходила мимо. Я не стала выяснять, почему. Лорд Малфой встречает в гостинной на втором этаже. Высокий, как отец, но другой. Отец высокий и тёплый, хотя это не бросается в глаза сразу. Лорд Малфой высокий и холодный — и это бросается в глаза немедленно. Серые глаза, те же, что у Аби, что у отца, но без того, что делает их живыми. — Внук, — говорит он. — Выжил. Удивительно. Я кланяюсь. Мадам Воронцова учила: поклон не подчинение, поклон — форма. Форму можно держать, не теряя себя. — Дедушка, — говорю я. Он обходит меня кругом. Я стою. Ан у меня на плече притворяется украшением — размером с кошку, хвост аккуратно сложен, глаза прикрыты. Он умеет притворяться. — Ходит, — говорит лорд Малфой. — Говорит. Чудеса. Всё ещё неправильный — волосы, глаза, эта... магия. Он говорит слово «неправильный» как диагноз. Нейтрально, профессионально. Как врач, который называет болезнь — не потому что ненавидит пациента, а потому что это просто факт. Я молчу. Пусть говорит. — Ты позор, — говорит он тихо. Только для меня. — Но позор, который может стать оружием. Учись. Вернёшься — решим, что с тобой делать. Он уходит. Прямо. Не торопясь. Я стою. Дрожу — не от холода, не от страха. От злости. От той злости, которую я знаю с трёх лет, с той ночи, когда лежала в темноте и считала: два года. Ходить. Говорить. Доказать. — Мелкий кипиш, — говорит Лилиан тихо в голове. — Дыши. Я дышу. — Он не стоит этого, — говорит Лилиан. — Знаю. — Ты уже больше, чем он думает. — Знаю. — Тогда зачем злиться? — Потому что хочу, — говорю я. — Можно мне иногда злиться? — Можно, — соглашается он. — Только потом отпусти. Мама находит меня в коридоре. Берёт за руку, ведёт в комнату. Не говорит ничего — просто ведёт. Садится рядом, не отпускает руку. — Он всегда такой, — говорит она наконец. — Знаю. — Он не прав. — Знаю. — Элайджа. — Она поворачивается ко мне. — Смотри на меня. Я смотрю. — Ты не позор. Ты не оружие. Ты — мой сын. И то, кем ты станешь, выберешь ты сам. Не он. Я смотрю на неё. На её голубые глаза, в которых нет стекла — только тепло, только уверенность. — Хорошо, — говорю я. — Я понял. — Я не знаю, понял ли, — говорит она. — Но я буду говорить это тебе каждый раз, пока ты не запомнишь. Горло перехватывает. Я смотрю в сторону. — Хорошо, мама. Она обнимает меня — крепко, не отпуская. Я позволяю. Больше, чем обычно позволяю — стою и не отодвигаюсь, и это странно, и это правильно. Аби приходит вечером. Приносит с собой шахматы — не обычные, магические. Фигуры движутся сами, иногда спорят между собой. — Сыграем? — спрашивает он. — Ты умеешь? — Нет. Но ты ведь тоже не умеешь, поэтому честно. Мы играем. Плохо, с ошибками — фигуры периодически ворчат и отказываются идти туда, куда мы их посылаем, потому что это «тактически неверно». — Молчи, — говорит Аби пешке, которая скрестила руки и отказалась двигаться. — Я тебе говорю, куда идти! — Молодой господин неправильно понимает ситуацию, — отвечает пешка очень вежливо. — Я тебя уберу с доски! — Это ваше право. Я смотрю на них — на Аби, который ругается с пешкой, и пешку, которая невозмутима. Я смеюсь. По-настоящему, без усилий. Аби смотрит на меня — с удивлением, потому что он не часто слышал, как я смеюсь. — У тебя красивый смех, — говорит он. — Но ты редко практикуешься, надо чаще. Мы играем ещё два часа. Ни один из нас не выигрывает — фигуры в конце концов устраивают забастовку и переходят на сторону другого игрока поочерёдно, что делает итог неопределённым. — Ничья, — объявляет Аби. — Согласен. — Я тебя в следующий раз обыграю. — Сначала научись. — Научусь, — говорит он уверенно. Я смотрю на него. На эту его абсолютную убеждённость в себе, которая не высокомерие, а просто — вера. «Я смогу, потому что буду стараться». Мне не хватает этого. Мне хватает упрямства, но не этой лёгкой веры в себя. — Тебе дедушка что-нибудь сказал? — спрашивает Аби вдруг, без предупреждения. — Сказал. — Плохое? — Да. Аби молчит. Потом: — Дедушка боится нового. Старики боятся нового, потому что не понимают его. — Он говорит это так уверенно, как говорят что-то, что давно обдумали. — Ты новый. Другой. Он не понимает тебя, поэтому боится. А когда люди боятся, они называют это словами вроде «позор». Я смотрю на него. — Откуда ты это знаешь? — Прочитал. — Он пожимает плечами. — У мамы много книг о людях. — Тебе точно семь лет, Аби? — Почти восемь. Я читаю быстро. Я молчу. Думаю о том, что этот ребёнок — мой брат — иногда говорит вещи, которые точнее и правдивее всего, что говорят взрослые. Без усилий. Просто — видит и говорит. — Ты другой, — повторяет Аби. — Другое — не сломанное. Другое — это другое. — Ты говорил мне это однажды, — говорю я. — Давно. — Потому что это правда. Правда не меняется. Я смотрю на него долго. — Спасибо, — говорю я. — Не за что. — Он берёт пешку, которая немедленно пытается сбежать. — За что ты благодаришь? — За то, что не боишься. За то, что всегда со мной. Он смотрит на меня. Серьёзно, как умеет — по-взрослому, не как ребёнок. — Ты мой брат, — говорит он. — Братья не боятся друг друга. Это базовое правило. — Где ты это взял? — Придумал, — говорит он просто. — Кажется, правильно. Неделя проходит быстро. Слишком быстро — я замечаю это только когда понимаю, что завтра уезжаю, а я ещё не насмотрелась. Не наговорилась. Не нанаходилась рядом. Утром портала — мама плачет. Не много, сдержанно, по-аристократически — но плачет. Она обнимает меня и я чувствую, как она не хочет отпускать. А я не хочу уходить. Но я уходить умею. Это я знаю давно. — Пиши, — говорит она. — Хорошо. — Всё все пиши. — Да. — И ешь. — Мама. — Ешь, — повторяет она. — Обещай. — Обещаю есть. Отец — рукопожатие, объятие, ровное «продолжай». Я продолжу. Это и так ясно. Аби последний. Он обнимает крепко — не аккуратно, крепко, как раньше, как всегда. И шепчет, только для меня: — Приедешь летом. Хорошо? — Постараюсь. — Нет. Приедешь. — Аби... — Просто скажи да. — Да, — говорю я. Он отпускает меня. Кивает — удовлетворённо. Делает шаг назад. Я смотрю на них — всех троих — последний раз. Мама с платочком. Отец, с прямой спиной. Аби, в руке держит светящийся шар, который я ему подарила раньше. Потом — портал. Тяга за пупок. Снег. Я в школе.

***

Март. Мастер Садовник пришёл ко мне сам — это необычно, обычно это я иду к нему. — Время, — сказал он. — Для чего? — Для жемчужницы. Она готова. Я посмотрела на неё. За девять месяцев она выросла до полуметра — три ветки, постоянно цветущая, белые колокольчики пахнут мёдом и грозой. Горшок ей уже тесен — корни начали выглядывать снизу и сверху. — Куда? — Я покажу. Мы идём — я, мастер Садовник и Лилиан — через нижний ход, через тоннель, который ведёт к краю горы с восточной стороны. Я здесь не была раньше. Здесь нет занятий, нет мастерских — только выход в лес. Опушка. Снег почти растаял — март в горах поздний, но солнечный. Земля мокрая, тёмная, запах прелых листьев и чего-то живого, проснувшегося. Мастер Садовник указывает на место — между двумя старыми соснами, где земля светлее. Почему светлее — я понимаю сразу. Здесь когда-то ударила молния. Давно, деревья уже выросли, но земля помнит. — Здесь, — говорит Садовник. Я становлюсь на колени. Земля холодная, мокрая — через ткань чувствую. Лилиан садится рядом, наблюдает. Я вытаскиваю жемчужницу из горшка — аккуратно, пытаюсь не повредить отросшие снизу корни и разговаривая с ней: «Сейчас. Подожди. Уже скоро». Она привыкла к моему голосу, пусть и мысленному. Она знает меня. Яма. Я копаю руками — не потому что нет инструмента, а потому что так правильно. Мастер смотрит, кивает. Я опускаю жемчужницу. Чувствую — она касается земли, и что-то в ней меняется. Как будто вздыхает. Я закрываю глаза. Нахожу озеро. Веду струйку вниз — к корням, к земле, к тому месту, где молния давным-давно оставила след. — Расти, — прошу я. Земля принимает растение. Я чувствую, как корни идут вниз — не быстро, не за минуту, а медленно, по-настоящему. Как должно быть. Открываю глаза. Она стоит между соснами. Белые колокольчики — в марте, на опушке леса, среди снега. — Хорошо, — говорит Садовник. Я смотрю на неё. Она была засохшим корешком, которая выросла от моей магии на экзамене. Была растением в горшке в моей комнате. Теперь — дерево на опушке, у горы, которая стала мне домом. Я её не возьму с собой, когда уеду. Она останется здесь. — Буду приходить, — говорю ей мысленно. Пульс — слабый, тёплый. Она слышит. Лилиан касается хвостом моей руки. — Ты оставил след, — говорит он мысленно. — Да. — Это хорошо. Я встаю. Очищаю руки и одежду заклинанием. Смотрю на жемчужницу — на белые колокольчики и серебряные листья, на то, как она пахнет мёдом и грозой. Потом поворачиваюсь и иду обратно — в гору, в тепло, к урокам, к Анне и Мише, к Долохову и его книгам, к кольцу на пальце и руне на двери, к Лилиану, который идёт рядом. Обратно в школу.

***

Апрель. Экзамены. Мастер Ветрова объявила об этом в понедельник, без предупреждения — просто вошла на общее собрание и сказала: «Конец года. Экзамены через три недели. Расписание на доске». Потом вышла. Три недели. Миша немедленно побледнел. — Три недели, — повторил он. — Это же ничего. Это вообще ничего. — Это достаточно, — сказал Кирилл, не поднимая глаз от книги. — Тебе достаточно. Ты всё знаешь. — Не всё. Но достаточно. Миша посмотрел на меня. — Ты тоже спокойный? — Нет, — честно. — Просто не показываю. — Как так можно? — Учись. Расписание на доске оказалось плотным. Семь экзаменов за пять дней. Теория — устно и письменно. Практика — отдельно, перед комиссией мастеров. Первый день — латынь. Второй — история магии. Третий — магия стихий, руны и чары. Четвёртый — практика стихий. Пятый — артефакторство, работа. Шестой — боевые искусства и защита. Седьмой — общая магия, итоговый. Три недели — это много, если работать. Это ничего, если паниковать. Я работала, училась. Вечера — в библиотеке. Анна рядом, молчит, читает. Иногда мы обмениваемся книгами без слов — она кладёт нужное мне, я ей. Мы научились понимать, что кому нужно. Долохов появляется в библиотеке со второй недели. Садится напротив, не спрашивая. Раскладывает свои материалы. Мы не разговариваем — нет смысла. Но когда я застреваю на чём-то, он иногда подвигает мне книгу, открытую на нужной странице. Я делаю то же самое. Миша приходит поздно и уходит рано — он учится короткими рывками, это его способ. Кирилл не меняется вовсе — методичен, спокоен, как всегда. Лилиан гоняет меня по теории каждый вечер перед сном. — Что такое руна Тейваз? — Победа. Воля. Направленное действие. — Чем отличается молния стихийная от молнии артефактной? — Стихийная — живая, договорная. Артефактная — хранит заряд, отдаёт по команде, не думает. — Что делает жемчужница громовая? — Растёт от молний. Пахнет мёдом и грозой. Цветы в чай — лёгкая бодрость. Больше ничего магически полезного. — Тогда зачем ты её вырастил? — Потому что захотела. Это разрешено? — Разрешено, — соглашается он. — Спи. Я сплю плохо эти три недели. Это знакомо — в прошлой жизни перед сессией я тоже не спала. Некоторые вещи не меняются с перерождением.

***

Первый экзамен — латынь. Мастер Верон сидит за столом, перед ним — пергамент. Ты входишь, берёшь карточку с заданием и садишься. Письменная часть — перевод, разбор, объяснение значения. Устная — он задаёт вопросы, ты отвечаешь. Мне попался текст о классификации стихийной магии — латынь сухая, точная, без украшений. Я перевожу методично, слово за словом, потом перечитываю целиком. — Игнис и флямма, — говорит Верон. — В чём разница? — Игнис — огонь как стихия. Флямма — пламя как явление. Одно — суть, другое — проявление. — Пример? — Игнис в сердце мага. Флямма на кончиках пальцев. Он кивает. Записывает что-то. — Ещё. — Люмен и люмос. Свет внутренний и свет внешний. Маг с люмен видит в темноте. Маг с люмос освещает для других. — Достаточно. Я выхожу. Не знаю, хорошо или нет. Практика стихий — на открытой площадке, та самая, у Алтаря, где нас учил Гром. Комиссия из трёх мастеров: Гром, Садовник, Ветрова. Задание простое по форме и трудное по сути: продемонстрировать работу со стихией молнии. Я выхожу на площадку. Ветер сильный — апрельский, живой, пахнет снегом и землёй одновременно. Я слышу его — не слова, намерение. Он сегодня любопытный. Закрываю глаза. Нахожу озеро. Первое — молния. Не большая, не для демонстрации силы. Тонкая, точная, от руки к ближайшей мишени. Потом — ещё одна, другой рукой, в другую мишень. Дальше щит — плоский, зеркальный, я держу его тридцать секунд и складываю аккуратно, как складывают веер. — Достаточно, Малфой, — говорит Ветрова. — Хорошо. Я отхожу. Руки немного дрожат, не от слабости, от концентрации. Лилиан у края площадки кивает едва заметно, для меня одной. Артефакторство — это не экзамен, это полноценная работа. Кузнецов даёт задание за неделю: сделать функциональный артефакт. Что угодно — по своему выбору. Главное: работает, сделано самостоятельно, есть объяснение замысла. Я делаю компас. Не для сторон света — для магии. Игла из серебра, корпус из чёрного металла, кристалл в центре и прозрачная крышка. Игла реагирует на концентрацию магии поблизости — поворачивается в сторону наибольшей силы. Зачем такой нужен? Объяснение пишу: Поиск магических источников или аномалий, мест для постройки дома или проведений ритуалов. Чтобы знать, кто рядом сильнее тебя. Не для нападения — для понимания ситуации. Кузнецов читает объяснение. Проверяет компас — подносит к разным мастерам, игла поворачивается в разные стороны. Потом — ко мне. Игла делает полный оборот и останавливается на мне. — Интересно, — говорит он. — Хорошая работа. Это самое длинное, что он мне когда-либо говорил с похвалой. Боевые искусства — комиссия: Батыр, Воронов, Дюваль, приехавший специально из Франции. Я не ожидала его увидеть. Он стоит у стены и смотрит на меня с тем же выражением, что всегда: «Снова. Не правильно. Снова». Испытание — три раунда. Первый: стойка и защита без магии. Второй: спарринг с магией, лёгкой, не боевой. Третий: ситуация — «вас атакуют неожиданно, реагируйте». Первый раунд с Батыром. Он бьёт — не сильно, проверяет. Я держу стойку. Сбоку — держу. Снизу — держу. Он бьёт сильнее, я напрягаю все силы но стою. Держусь три удара подряд. — Стоп, — говорит Батыр. Второй раунд — Долохов. Его поставили специально, я понимаю это сразу. Мы друг друга знаем — это и преимущество, и нет. Он знает мои слабые стороны. Я знаю его. Он бьёт точно. Мой щит выдержал четыре удара из шести. Дальше пришлось уворачиваться, но он меня все таки зацепил. Мои атаки — молния маленькая, в плечо, в ногу, не для вреда, для касания — попадают дважды. — Достаточно, — говорит мастер Воронов. Голос ровный. Не хвалит. Но и «недостаточно» не говорит. Третий раунд — неожиданность. Я стою у стены, жду следующего задания, и тут сзади — звук. Я оборачиваюсь. Ничего. Потом сбоку — я ставлю щит туда, откуда звук. Удар — щит держит. Секунда — и я вижу Батыра, он снимал невидимость. — Хорошо, — говорит он. — Реагируешь. Дюваль подходит ко мне после, пока другие сдают. Смотрит молча. Потом: — Ты больше не падаешь сразу. — Падаю. Просто реже. — Это и есть прогресс, — говорит он. — Система «Снова» работает. Я смотрю на него. Впервые за всё время — улыбаюсь ему. Не широко. Просто — улыбаюсь. Он кивает. Уходит. Итоговый экзамен — в последний день. Большой зал, вся комиссия, все первогодки. Задание у каждого своё — карточка запечатанная, открываешь только когда называют имя. — Малфой, Элайджа. Я открываю. «Продемонстрируйте работу с тремя направлениями одновременно. Артефакт — вспомогательный. Время — пятнадцать минут». Три направления. Кузня, Оранжерея, Алтарь. Я стою в центре. Пятнадцать минут. Начинаю с земли — это самое тихое, самое терпеливое. Из сумки достаю семя — обычное, захватила на всякий случай. Опускаю в горшок с землёй, который принесли для меня. Струйка из озера вниз. Чувствую что зернышко проклюнулось. Дальше, я пробовала такое лишь однажды, ночью, когда никого не было рядом. На правой руке формирую шар из молнии и веду его в почву. Не удар — питание. Земля засветилась серебром и семя начинает прорастать. Потом — щит. Тонкий, почти прозрачный. Не для защиты, а для концентрации, чтобы не рассеиваться на зале, на взглядах, на тишине. Три потока одновременно. Земля. Молния. Контроль. Первые минут мне даются относительно легко. Потом начинает тянуть каналы, я чувствую что судороги вот вот пробегут по пальцам и я не удержу магию. Я сбрасываю излишки, переключаюсь, возвращаюсь. Как жонглёр. Через двенадцать минут из семени вырос небольшой серебряный стебель с почкой. Через четырнадцать — почка лопнула и расцвел цветок. Не жемчужница, обычный желтый цветок, похож на подсолнух. Но живой. Вырощенный за четырнадцать минут из семени, молниями и землёй. — Стоп, — говорит мастер Ветрова. Я опускаю руки. Щит складывается. Молния уходит в кольцо. Я дышу. Тишина в зале. — Достаточно, — говорит мастер Гром. Я ухожу с центра. Ноги держат — с трудом, но держат. Лилиан у края зала встречает меня, кладёт голову на моё плечо. Не говорит ничего. Пергаменты с оценками нам раздали через три дня. Малфой, Элайджа: Латынь — «хорошо». История магии — «хорошо». Теория стихий — «отлично». Практика стихий — «отлично». Артефакторство — «хорошо». Руны и чары — «хорошо». Боевые искусства и защита — «удовлетворительно». Итоговый экзамен — «хорошо». Я сижу и смотрю на список. Восемь предметов. Два «отлично», пять «хорошо», одно «удовлетворительно». Год назад я не могла нормально держать ложку в руке. — Ну? — Миша заглядывает через плечо. — О, хорошо! У меня «удовлетворительно» по истории. Кирилл, у тебя? — «Отлично» по всему, — говорит Кирилл. — Конечно, — вздыхает Миша. — Конечно, у тебя «отлично» по всему. Аннушка показывает мне свой список тихо, без слов. Три «отлично», остальное «хорошо». Я киваю — она сделала это. Мы все сделали это. Долохов не показывает список никому. Но я вижу краем глаза — у него всё «хорошо» и «отлично». Мастер Воронов проходит мимо. Останавливается рядом со мной на секунду. — «Удовлетворительно», — говорит он. — По боевым. Ты знаешь, что это значит? — Есть куда расти. — Есть куда расти, — повторяет он. — Но ты вышел на оценку. Это не ничто. Он уходит. Я смотрю ему вслед. Это самое близкое к похвале, что я от него слышала. Наверное, так и будет — не «хорошо», а «не ничто». Мне хватит. Мастер Гром подходит последним, уже вечером, когда большинство разошлись. — Итоговый, — говорит он. — Три направления одновременно. Ты знаешь, сколько первогодков это делают? — Нет. — Иногда никто. Иногда один-два за несколько лет. — Он смотрит на меня. — «Хорошо» — это потому что контроль ещё не стабильный. Но то, что ты это сделал — это больше, чем «хорошо». Я молчу. Не знаю, что ответить. — На второй год, — продолжает он, — будет сложнее. Это я предупреждаю, не пугаю. Ты понимаешь разницу? — Понимаю. — Хорошо. Отдыхай летом. — Пауза. — Приезжай сильнее. Он уходит. Я стою у окна — сад внизу, первые апрельские цветы, снег почти весь сошёл. Лилиан лежит у ног, греется на слабом солнце. Первый год. Закончен. Я сделала это.

***

Портал домой — не синяя тьма, другой. Летний, с тёплым светом внутри. Мастер Ветрова открыла его рано утром, пока гора ещё спала. Она настраивает его под каждого студента отдельно. Первогодки уходят по одному — с чемоданами, с фамильярами, с оценками в кармане. Миша машет всем сразу и говорит о том, как он соскучился по маминым пирогам. Кирилл уходит молча, как и пришёл. Аннушка обнимает меня коротко. — До сентября, — говорит она. — До сентября. Долохов проходит мимо. Не останавливается, но кидает в мою сторону: — Не деградируй за лето. — Взаимно. Он уходит. Я смотрю ему вслед — на прямую спину, на то, как он несёт чемодан, как будто это оружие. Потом оборачиваюсь на гору. На окна, за которыми ещё горит свет. На водопад, который не замерзал всю зиму. На опушку с восточной стороны — отсюда не видно, но я знаю: там растет жемчужница, белые колокольчики, пахнет мёдом и грозой. — Пора, — говорит Лилиан. — Пора. Я вхожу в портал.

***

Франция. Лето. Запах жасмина и лаванды под окнами. Я стою на аппарационной площадке у дома. Лилиан рядом, размером с большую собаку — так, чтобы не пугать сразу. Дверь открывается раньше, чем я успеваю подойти. Аби. Он выбегает — в домашней одежде, волосы растрёпаны, явно только встал — улыбается так, как умеет только он: широко, без всякого аристократического сдерживания, просто — в полную силу. — Приехал, — говорит он. — Обещал. Он сбегает со ступенек. Обнимает — крепко, как всегда, и теперь уже совсем не аккуратно, не боится. Просто обнимает. — Ты выше, — говорит он мне в макушку. — Ты тоже подрос. — Я выше на больше. — Это нечестно. — Очень честно, — он отступает, смотрит на меня с прищуром. — Ты другой. — Нет. — Да. У тебя теперь не так много молний в волосах. Из дверей выходит мама — в платье, и с выражением человека, который слышал портал, но заставил себя не бежать. Она смотрит на меня. Потом спускается по ступенькам — медленно, как будто хочет успеть рассмотреть заранее. — Элайджа. — Мама. Она обнимает меня. Я обнимаю в ответ — по-настоящему, руками, не только прижимаясь лбом. Это что-то новое — то, чему я научилась за этот год. — Ты ел? — спрашивает она в мои волосы. — В школе покормили. — Пойдём, — она отпускает, но держит за руку. — Завтрак на столе. Папа сейчас спустится. Расскажешь всё. Я иду с ней в дом — мимо портретов, которые здесь добрые и узнают меня, мимо цветника, где растёт отросток жемчужницы, привезённый мамой в октябре. Она выросла — сантиметров сорок, один цветок раскрылся. — Она цветёт, — говорю я. — Постоянно, — мама улыбается. — Прижилась. Добби за ней ухаживает и каждый раз называет её «цветочком маленького хозяина». Это уже традиция. Отец встречает в столовой — поднимается, когда я вхожу. Смотрит. Потом протягивает руку. — Ты приехал, — говорит он. — Вернулся. — Оценки? — Два «отлично», четыре «хорошо», одно «удовлетворительно». — По чему «удовлетворительно»? — Боевые искусства. Он кивает — не разочарованно. Обдумывает. — Мастер Воронов? — Он. — Понятно. — Пауза. — Хорошая работа. Он садится. Это всё. Это его способ — «хорошая работа», и всё остальное потом, за чаем, за разговором, который будет долгим и неторопливым. Он умеет ждать. Аби уже тянет меня за рукав. — Идём. Я тебе покажу. Я научился летать на метле — почти три метра над землёй и разные фигуры для квидича. Хочешь посмотреть? Лилиан, ты тоже смотри, вдруг пригодится, хотя ты и так летаешь. — Я летаю лучше, — говорит Лилиан у меня в голове. — Он говорит, что летает лучше, — передаю я. — Ему надо доказать! — Аби уже идёт к двери. — Лилиан, соревнование! — Нет, — говорит Лилиан. — Он отказывается. — Трус! Лилиан закрывает глаза с видом существа, которое 473 года учится не реагировать на провокации, но ещё не совсем научилось. Я смотрю на них — на Аби, который уже открыл дверь в сад, на маму, которая несёт второй чай, на отца, который раскрыл газету, на жемчужницу с одним раскрытым цветком. Лето. Дом. Всё на месте. Я сдала первый год. Впереди — ещё три. Но сейчас — лето, каникулы, брат, родители. И это прекрасно.