Попаданец мучитель

Глава 22. Индиго и вулканический пепел.

​Первые три месяца в Махотокоро пролетели как один затяжной прыжок в бездну. Япония не прощала медлительности. Если в Кузнице ценилась грубая сила и выносливость, то здесь — ювелирная точность и умение замирать, становясь частью пейзажа. ​Моя учебная жизнь превратилась в жесткий треугольник между Домом Сейрю, тайными лабораториями Гэнбу и бесконечными медитациями у подножия кратера. ​Утро начиналось за час до рассвета. Сотни учеников в розовых мантиях выходили на террасы для «Дыхания Солнца». Мы должны были поймать первый луч, пробивающийся сквозь океанский туман, и вплести его в свои энергетические каналы. ​На занятиях в Доме Сейрю Сато и его компания продолжали проверять меня на прочность. На уроках боевой стихийной магии мне приходилось не просто вызывать молнии, а придавать им форму. — Элайджа-сан, ваша молния похожа на дикого кабана, — наставник Кенджи качал головой, глядя, как мой разряд вдребезги разносит тренировочный манекен. — Сильно, но вульгарно. Молния должна быть как игла: войти в одну точку и выйти, не потревожив воздух вокруг. Кенджи-сенсей назначал мне дополнительные тренировки, где заставлял меня бить молнией по рисовой бумаге. Задача — прожечь крошечное отверстие размером с игольное ушко, не опалив края листа. Если бумага вспыхивала — я шел медитировать под ледяной водопад. К концу первого месяца я научился выпускать молнию, которая не трещала, а шелестела, как шелк. И наконец перестал попадать в больничное крыло с простудами. Однажды Сато подошёл ко мне после уроков. ​— Ты носишь на плече живой шторм, — произнес Сато, глядя на Лилиана. — В Махотокоро говорят, что драконы выбирают только тех, чье сердце тверже обсидиана. Покажи мне свою молнию, Гайдзин. Я хочу увидеть, действительно ли ты стоишь своего спутника. Лилиан у меня на плече открыл один глаз, посмотрел на этого гения, зевнул, плавно переместился на другое плечо и закрыл глаза. Я не стал ничего говорить и пошёл по своим делам. ​В Доме Гэнбу всё было иначе. Магнус Лейфссон не давал поблажек. Дополнительные занятия по артефакторике проходили в тишине, нарушаемой только шорохом резцов по камню. Здесь я учился «искусству тени» — умению накладывать чары пространства на физические объекты. Именно здесь мой «синий дар» начал проявлять себя. Стоило мне сосредоточиться на гравировке с рунами пространства или связи, как кончики моих пальцев окутывало призрачное индиговое пламя. Предметы, созданные под этим влиянием, обретали странные свойства: они казались тяжелее, чем были на самом деле, или могли «проваливаться» в тень, становясь невидимыми для обычного глаза. Это случилось на четвёртой неделе занятий. Я работал над артефактом фиксации пространства — простой диск из бронзы с руной «удержания». Задача — заставить предмет оставаться на месте даже при применении «Левиосы». Я вёл резцом по металлу, и всё шло правильно, пока я не почувствовал знакомый зуд в кончиках пальцев. Индиго-пламя появилось само. Я не звал его. И диск исчез. Я смотрел на пустой стол секунды три. Потом диск вернулся, на нем появился налет инея. Он лёг на место с тихим звуком, как будто упал с небольшой высоты. Но он никуда не падал. — Интересно, — сказал Лейфссон из-за плеча. Я не слышал как он подошёл. — Я не понимаю что произошло, — честно сказал я. — Я тоже, — сказал он. — Продолжай работу. Он ушёл. Я смотрел на диск. Диск опять выглядел обычно. Но когда я поднёс к нему руку — кончики пальцев снова тихо кольнуло пламя цвета индиго. Я убрал руку. Записал в блокнот одно слово: «провал». И продолжил работу. ​Блокнот Тома оживал почти каждую ночь. Его ответы были сухими, но пропитанными скрытым восторгом. ​«Хогвартс — это лабиринт из камня и старых сплетен. Нас с Долоховым и Абраксасом распределили на Слизерин. Шляпа едва коснулась моей головы, как закричала название факультета. Абраксас дерзит всем, включая декана Слизерина — профессора Слизнорта, но тот, кажется, очарован его фамилией. Долохов уже успел отработать три взыскания за "несанкционированное использование боевых чар в коридоре". Гриффиндорцы называют нас "змеиным гнездом". Мне это нравится. Здесь большая библиотека. Твоя розовая мантия... Абраксас смеялся до икоты. Берегись, Малфой, розовый тебе не к лицу». ​Я улыбался, читая это, сидя на татами. Моя мантия всё еще была розовой, но по краям рукавов уже начал проявляться едва заметный золотистый кант — признак того, что мои успехи в артефакторике были замечены магией школы. В конце второго месяца Сато подошёл ко мне после урока. Я ждал очередного «гайдзин». Но он ... — Твоя молния на прошлой неделе, — сказал он. — Когда ты погасил мой щит изнутри. Как ты это сделал? Я посмотрел на него. — Нашёл точку входа, — сказал я. Он молчал несколько секунд. — Покажешь? Это не было дружбой. Это было уважение человека, который привык оценивать силу. Я понял: в Махотокоро именно это и считается первым шагом. — Завтра утром, — сказал я. — До «Дыхания Солнца». Он кивнул и ушёл. ​К исходу третьего месяца я понял, что торгуясь с Лейфссоном, я был прав: двадцать дынь я бы не вытянул. Даже десять были тяжелым бременем. Вулканическая почва Минами Иводзима была слишком агрессивной для нежных ростков, привыкших к вечной мерзлоте. ​Мне приходилось тратить по два часа в день, просто чтобы сдерживать жар земли вокруг моих грядок в школьной теплице. Лилиан и Нами помогали как могли: Лилиан ложился кольцом вокруг делянки, охлаждая воздух своим дыханием, а Нами пыталась остудить воздух, но я чувствовал, что плоды получаются «пустыми», как подделки. Те, что росли в Кузнице, светились изнутри мягким лунным светом. Эти же были мутными, как застоявшаяся вода. Даже Нами плакала, когда видела, как вянут листья — она чувствовала, что дух растения задыхается в жаркой влаге. ​— Они чахнут, Элайджа, — Эйрик зашел ко мне в теплицу в один из душных вечеров. Его сокол неодобрительно клекотал, глядя на поникшие листья. — На этом острове слишком много жизни. Дыням нужна смерть или глубокий сон. ​— Им нужна энергия Кузницы, — глухо отозвался я, вытирая пот со лба. — Здесь магия горячая, а им нужен холодный ток северного источника. ​Я понимал, что если не подпитаю их «родной» магией, следующая партия просто сгорит. К тому же, мой индиго-дар требовал ответов. В библиотеках Махотокоро я не нашел ничего похожего, но в архивах Кузницы могли быть зацепки. ​Лейфссон принял мой запрос на краткосрочную отлучку на удивление спокойно. — Десять дынь — это договор, Малфой. Как ты его выполнишь — твоё дело. У тебя есть два выходных дня. Портальный зал Гэнбу в твоем распоряжении. ​Я стоял перед портальным кругом, Нами вцепилась в мой подол, Лилиан довольно щурился, предвкушая встречу со снегами. На мне была легкая розовая мантия — в Кузнице я буду выглядеть как ... экзотическая птица. ​— Готов? — спросил Эйрик, стоявший у арки. — Я пошёл. Увидимся через два дня. ​Густое свечение портальной арки взметнулось вверх. Я шагнул в пустоту, и влажный жар Японии мгновенно сменился ледяным, сухим колючим ветром, от которого перехватило дыхание. ​Я стоял на знакомом утесе. Позади возвышались суровые каменные стены Кузницы, а впереди расстилалась заснеженная долина, освещенная холодным сиянием северных звезд. ​— Дома, — выдохнула Нами, ежась от мороза. ​Я не терял времени. Два дня — это очень мало. Мне нужно было не только подпитать теплицу в Кузнице своей магией, но и понять как сохранить дыни в Японии и пробраться в библиотеку. ​Я направился к главным воротам, на ходу меняя цвет мантии на привычный серый с помощью простых чар иллюзии. Ко мне на встречу уже шли мастера Ветрова, Садовников и Громов. Мастер Садовников, приземистый и крепкий, как старый дуб, уже держал наготове согревающие чары. — Ты пахнешь солью и дымом, малой, — пробасил Садовников, оглядывая мою иллюзорную мантию. — И глаза у тебя стали... другими. Японская сталь закалила твой блеск. Я снял иллюзию, и на мгновение розовая шелковая мантия Махотокоро вспыхнула на фоне белого снега. Мастера замерли. — Экзотическая птица в наших краях, — хмыкнул Громов. — Ну что, "розовый фламинго", идем греться. У тебя два дня, чтобы доказать, что ты не разучился держать молот и не забыл вкус настоящего мороза. ​В закрытой секции библиотеки Кузницы, где пахло не просто старой бумагой, а застывшим временем, Нами нашла старый, сильно повреждённый и почти рассыпающийся дневник одного из мастеров-артефакторов прошлого, который изучал редкие аномалии магического ядра. ​«...Мы привыкли делить магию на стихии, но забываем о том, что держит эти стихии вместе. Существует редчайший тип ядра — "Ядро Связующего". Те, кто им обладают, видят мир не как набор объектов, а как сеть сияющих нитей. ​Индиговое пламя — это не огонь. Это энергия трения на узлах этих нитей. Если "Связующий" концентрируется на предмете, он невольно подтягивает его нить к себе. ​Предостережение: Связующий не может быть один. Его магия питается резонансом с другими. Но помни: потянув за одну нить, ты можешь привести в движение весь гобелен. Если связь оборвется резко — ядро может выгореть, пытаясь удержать пустоту». ​Я закрыл этот дневник, чувствуя, как внутри меня что-то щелкнуло. Лилиан, Нами, Абраксас, даже Том Реддл... Все они не просто люди и существа в моей жизни. Они — узлы сети. Моя магия работает через них. Именно поэтому дыни не растут без меня? Я «привязываю» магию холода к жизни растения. Без меня нить рвется. ​Сидя в библиотеке, понимаю, что не могу быть в теплице 24/7 ни здесь ни в Махотокоро. Мне нужно создать «заместитель» своей связи. Мое ​решение: создать серию артефактов — игл. Я использую свое индиго пламя, чтобы буквально «пришить» частичку магического фона Кузницы к этим иглам. В результате, когда иглы втыкаются в землю теплицы в Японии, они через индиго-нити связываются с Материнским камнем, который я оставляю здесь в теплице под присмотром мастера Садовникова. ​Результат — создается постоянный микро-канал. Магия севера течет в Японию по «невидимому проводу», который соткали Иглы. А моя магия течет обратно в теплицу Кузницы. Для всех остальных это выглядит как чудо — морозные дыни начинают цвести в жаре, потому что их корни «думают», что они в снегу. ​А дыни в Кузнице чувствуют мою магию, как будто я нахожусь там. Мастер Кузнецов молчал долго, когда я объяснил идею. Потом встал, прошёл к дальней полке и достал небольшой ящик из тёмного дерева. — Сердцевина Вечного Льда, — сказал он, открывая крышку. Внутри лежали кристаллы — прозрачные, с синеватым отливом, холодные даже на вид. — Они очень редкие. Мы бережём их для особых случаев. — Он посмотрел на меня. — Кажется, один из таких случаев пришёл. — Сколько мне нужно? — Ты сам узнаешь, — сказал он. — Почувствуй. Я протянул руку над ящиком. Пламя индиго кольнуло сразу — не больно, а как узнавание. Как будто кристаллы и моя магия уже знали друг друга. — Семь, — сказал я. — Семь, — согласился мастер Кузнецов. Мы работали почти сутки. Мастер Садовников варил зелье стабилизации — оно должно было удерживать северный фон в кристаллах при переносе через портал. Ветрова чертила защитные контуры вокруг рабочего стола. Я гравировал. Это было не похоже на обычную артефакторику. Когда я вёл резец по кристаллу, индиго-пламя шло само — я только направлял. Руны пространства и связи ложились не так как я учил, а как подсказывала магия: чуть иначе, чуть глубже. Мастер Кузнецов однажды подошёл посмотреть и долго молчал. — Ты не гравируешь, — сказал он наконец. — Ты разговариваешь. — С кристаллом? — С магией. — Он покачал головой. — Я такого не видел никогда. Когда дошло до косточки от персика, я на секунду остановился. Она лежала у меня в поясной сумке, я сохранил ее с того дня у источника — маленькая, сухая, ничем не примечательная. Я сохранил её не зная зачем. Теперь пригодилась. Я положил косточку в центр Материнского камня и накрыл ладонью. Пламя индиго вспыхнуло — ярко, на секунду почти болезненно. По кристаллу побежали синие прожилки, как трещины по льду. Потом — тишина. И запах. Едва уловимый, совершенно неуместный здесь, в промёрзшей артефакторской лаборатории — запах персика и летнего вечера. — Что это было? — тихо спросил Лилиан. — Не знаю, — честно ответил я. — Но магия приняла. Кузнецов только кивнул. Мастер Ветрова сделала пометку в своём журнале и ничего не сказала. На следующий день, на рассвете Мастера наблюдали, как я вбиваю последнюю рунную иглу в мерзлую землю Кузницы, настраивая резонанс. Дыни вокруг — те, что уже начали желтеть — выпрямились. Медленно, почти незаметно. Как будто почувствовали что-то знакомое. — Работает, — выдохнул Садовников. — Пока работает, — поправил я. — Посмотрим через неделю. ​— Ты плетешь паутину, малой, — пробасил мастер Садовников, поглаживая бороду. — Я видел, как ты смотрел на эти нити. Осторожнее. Паук всегда в центре, но он же и первый чувствует, когда рвется сеть. ​— Я не паук, мастер, — ответил я, вытирая индиговую искру с пальцев. — Я просто не хочу, чтобы мои друзья и мои труды засыхали от жажды или нехватки магии. ​— Иди, — Ветрова кивнула на портал. — Твои два дня вышли. И помни: в Японии магия течет быстро, как река. Не дай своим нитям запутаться в чужих течениях. ​Я поблагодарил мастеров и направился к порталу. Серая мантия опять стала розовой. Но теперь я знал: этот цвет — не просто метка новичка. В Махотокоро я научусь ткать свою судьбу. ​Я шагнул в сияние портала, унося с собой холод севера и знание о своей новой магии. И я не позволю этой нити оборваться.