Попаданец мучитель

Глава 27. Что готовит нам грядущее?

Если жесткие, рубленые руны в Кузнице требовали от меня физической выносливости, азарта и силы, способной вколотить магию в камень или металл, то японские фуины (печати) оказались полной их противоположностью. Они требовали абсолютной, почти звенящей ментальной тишины. ​— В руне живет приказ, Малфой-сан, — тихо говорил Кенши-сенсей, наблюдая, как я в сотый раз пытаюсь правильно вывести хвостик знака «Вода» на тончайшей рисовой бумаге. — А в фуине живет просьба к стихии. Если твоя кисть дрогнет хоть на долю миллиметра, если в твоих мыслях промелькнет раздражение — тушь расплывется, а печать превратится в бесполезную кляксу. Или, что еще хуже, взорвется тебе в лицо. ​Меня учили каллиграфии с изматывающим, истинно восточным упорством. Каждое утро начиналось одинаково: я сидел на татами, выпрямив спину так, словно проглотил бамбуковый шест, и круговыми движениями растирал брусок твердой туши о чернильный камень, смешивая его с каплями родниковой воды. Этот ритуал занимал не меньше получаса и служил одной цели — медитации. Нужно было настроить собственное дыхание в такт скольжению камня, успокоить свое ядро и полностью раствориться в процессе. ​Только после этого позволялось взять кисть из шерсти магического горного колонка*. Задача стояла филигранная: сначала нанести знак идеальным каллиграфическим движением, а затем, не отрывая руки, пропустить через волоски кисти собственную магию. В идеале чернила впитывались в бумагу или дерево, а магический контур становился абсолютно невидимым, проявляясь нежным свечением только в момент активации. ​К началу ноября, проведя сотни часов за порчей дефицитного пергамента и заработав стойкие чернильные пятна на пальцах, я худо-бедно освоил эту науку. Моей первой настоящей гордостью стала полноценная «Печать климата», которую дворфы поставили для моего дома в Атлантике. ​В отличие от европейских согревающих или охлаждающих чар, которые грубо ломали пространство вокруг себя и требовали постоянной подпитки, фуины перераспределяли энергию. Моя печать, бережно вырезанная на тонких пластинах из камня и серебра, брала изнуряющий летний зной, поглощала его и трансформировала в легкий, прохладный ветерок, пахнущий озоном. Зимой же она должна была улавливать ледяные ветра и превращать их в мягкое тепло. Теперь можно было не волноваться, что климатические чары на доме слетят в самый неподходящий момент. ​Однако самым интригующим направлением в Махотокоро была артефакторика, а точнее — концепция «отголоска сознания». Меня учили основам привязки стихийных искр — малых, неоформленных духов природы, которые обитали у подножия бурлящего вулкана Минами Иводзима. Поймать такую искру было делом техники и концентрации, а вот договориться с ней — настоящим искусством. ​Первым моим полигоном стала кухня. Нами требовала «настоящий очаг, способный выдержать характер высокой кухни». Потратив две ночи в артефакторной зоне подвала Махотокоро, я создал ядро для кухонной плиты, в которое вживил «Искру Хоккайдо» — малого духа огня. Эта искра не имела четкой формы, напоминая прыгающий по углям синеватый огонек, но она обладала зачатками разума. ​Когда Нами впервые подошла к плите, искра задорно треснула, приветствуя новую хозяйку. Дух понимал команды повара: стоило брауни строго сказать «для томления утки», как огонь уменьшался до идеального, едва заметного тления, а по команде «для кипятка!» взрывался яростным, концентрированным жаром. Нами была в таком восторге, что в тот вечер приготовила мне тройную порцию рисовых пирожных с анко, ласково называя плиту «моя маленькая огненная прелесть». ​Окрыленный успехом, в своей артефакторной зоне в подвале я создал освещение, реагирующее на мое эмоциональное состояние: когда я спокоен, свет мягкий, когда работаю — яркий и концентрированный. ​Учёба текла стремительно и сурово. Однажды я сидел на парящей террасе, медитируя с Чокуто на коленях. Прямой клинок из чешуи глубоководного змея казался холодным, почти мертвым, пока я не касался его разумом. Но стоило мне закрыть глаза, как сквозь рукоять, обтянутую белой кожей ската, начинала сочиться чужая, древняя память. Память о давлении многокилометровой толщи воды, о ледяной тьме впадин и о слепом, первородном гневе. ​— Меч — это не палочка, Малфой-сан, — эхом отзывался в моей голове скрипучий голос Кенши-сенсея. — Палочка подчиняется твоей воле, она — лишь труба для твоей магии. Меч — это союзник. Если ты попытаешься сломать его характер, он сломает твое запястье. Найди точку, где шторм твоей магии сливается с его океанской бездной. ​Я сделал глубокий вдох, проваливаясь в «Путь Пустоты». Моё обновленное ядро, теперь напоминающее не хрупкий сосуд, а плотный, туго скрученный узел из индиговых нитей, ртутных капель и молний, отозвалось мгновенно. Магия скользнула по предплечью, перетекла на эфес, и сталь Чокуто тихо, удовлетворенно запела на грани человеческого слуха. ​— Хозяин, к нам гость. И, кажется, он настроен... официально, — голос Нами, раздавшийся из глубины дома, заставил меня открыть глаза. ​Лилиан, дремавший до этого на бамбуковой балке, мгновенно расправил крылья и спикировал мне на плечо, судорожно вцепившись когтями в шелк мантии. Цветок сакуры, который так и не завял на его макушке после обряда «Омовения душ», затрепетал от его волнения. ​— Кто там? Неужели дед пронюхал? — зашептал дракон, мелко дрожа. — Если это старый павлин, я подпалю ему подол! ​— Успокойся, дед не умеет перемещаться без шума, а контур острова молчит, — я поднялся, плавно убирая Чокуто в лаковые ножны. ​На пляже, прямо у границы барьера, стоял человек в безупречной дорожной мантии цвета грозового неба. Отец. Но его осанка, то, как он сжимал набалдашник своей трости, и непривычно жесткая линия губ говорили о том, что он прибыл сюда не как любящий родитель с визитом вежливости. Он прибыл как глава торгового союза, который мы едва успели основать. ​— Элайджа, — отец слегка склонил голову, приветствуя меня по японскому канону, которому я его научил. — Нам нужно поговорить. Дело касается нашего... контракта с Киото. И ситуации в Мэноре. ​Я провел его в библиотеку. Странно, почему он ждал у границы, у него же есть кольцо переноса на остров, не исправно? — Кольцо переноса я отдал маме, она хотела с родителями посетить твой остров после Рождества. — сказал отец, заметив мое поглядывания на его руку. ​— Ясно. А что дворфы, недовольны? — спросил я, садясь напротив него в кресло. Моя мантия с золотыми узорами на рукавах мягко зашуршала. ​— Напротив. Дворфы в восторге, — отец утомленно сел на диван. — Морозные дыни твоего урожая произвели фурор на сегодняшнем закрытом аукционе в Эдо. Их скупили алхимики из клана Тоётоми для создания эликсиров, стабилизирующих выгоревшие ядра. Цена одной штуки превысила первоначальные ожидания в пять раз. Твой долг за постройку этого дома... закрыт, Элайджа. Полностью. ​Я сохранил лицо каменным, как учили в школе, но внутри меня разлилось чистейшее, концентрированное торжество. Почти за год я выкупил собственную свободу. ​— Но есть проблема, — продолжил отец, и его голос упал до шепота. — Лорд Малфой начал замечать, что из семейных счетов больше не уходят галеоны на оплату твоего «изгнания». Более того, до него дошли слухи из Министерства, что Малфои начали скупать редкие артефакторные металлы через азиатские филиалы. Он ищет источник. ​— Нужно подумать, не хотелось бы открывать ему мои секреты, — холодно отозвался я. ​— Это еще не все, — он вытащил из кармана запечатанный тяжелым сургучом конверт. На нем красовался герб Хогвартса. — Это пришло на имя Мэнора вчера. ​— Что-то случилось? ​— Дамблдор, он сейчас заместитель директора, но директор Армандо Диппет очень к нему прислушивается. Так вот, Дамблдор настоял на том, чтобы твое имя официально оставалось в списках студентов Хогвартса, несмотря на твое обучение в Махотокоро, — отец протянул мне письмо. — Они называют это «программой межшкольного обмена». В конце мая в Хогвартсе пройдет международный симпозиум по высшей магии. Туда приглашены делегации из Шармбатона, Дурмстранга и... Махотокоро. Директор твоей школы уже подтвердил, что отправляет пять лучших учеников из каждого курса. И ты, Элайджа, входишь в этот список благодаря своим оценкам. ​Я взял конверт. Сухой пергамент показался мне чуждым после шелковистой рисовой бумаги, к которой я привык за эти два года. ​— Это значит вернуться в Англию? — тихо произнес я, чувствуя, как внутри просыпается старая, глухая ярость. — Да. После международного симпозиума ты больше не вернешься в Махотокоро. На третий курс ты пойдешь в Хогвартс. — подтвердил отец. Я был зол. Меня бросают из одной школы в другую, не давая выбора. ​— Ты вернешься туда как Лорд этого острова, хотя они об этом и не узнают, — жестко отрезал отец, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который делал его опасным политиком. — Ты вернешься в мантии с золотыми узорами. Ты покажешь Лорду Малфой, чего стоит его «приговор». И самое главное... Берегись Дамблдора, он притворяется добрым и все понимающим, но нам удалось поймать тех, кто заказал твое похищение с кафе во Франции несколько лет назад. Так вот, это люди Грин-де-Вальда, а Дамблдор по неофициальным данным в молодости был его любовником, и некоторые считают, что эта связь не оборвалась. Будь осторожен с ним. ​Я посмотрел на Чокуто, лежащий возле меня. Клинок уловил мое настроение и отозвался короткой, злой вспышкой молнии, пробежавшей по обуху. ​— Хорошо, — я сломал сургучную печать Хогвартса. — Я приму это приглашение. Но Англия должна быть готова к тому, что я привезу с собой не только вежливость Востока, но и его штормы. ​Когда отец отбыл, оставив меня наедине с мыслями, я открыл черный блокнот Тома. Мои пальцы, ставшие тонкими и крепкими, как бамбуковые нити, быстро вывели на бумаге: ​«Том. Планы опять меняются. Мне не придется ждать тебя здесь до лета. В конце мая я буду в Хогвартсе». ​Ответ проступил почти мгновенно, буквы впитывались в бумагу с жадностью голодного пламени: ​«Элайджа... Ты интригуешь меня всё больше. Опять твой дед?». ​«На этот раз Дамблдор». ​«Элайджа... Это не смешно. Он конечно странный, везде следит за мной, как будто я вселенское зло... Но как он мог повлиять на твое обучение, да и зачем?». ​«Это и предстоит выяснить, зачем... ». ​Я закрыл блокнот и улыбнулся. На рукаве моей мантии ярко сияли золотые узоры Махотокоро — знак того, что "кукла из сувенирной лавки" выросла и обрела стальной стержень. Оставшееся время я учился словно заведенный, почти без сна и отдыха, понимая, что у меня осталось мало времени, а еще так много не изученного. Я хотел создать для Аби и Долохова похожие мечи, как у меня, но учитель отказал. Нами докопировала оставшуюся часть библиотеки Махотокоро и я убедился, что свитки по созданию мечей с искрой там тоже были. Придется летом учиться самому создавать их... ​Конец мая приближался, а вместе с ним — и завершение учебного года. Мои сундуки были забиты свитками, фуинами и заготовками для артефактов. Я запечатывал свои последние учебные работы, зная, что уже завтра официальный международный портал перенесет нашу группу в Хогвартс. Скоро увижу брата, Антонина и Тома. Как же я скучаю по ним... А также предстоит выяснить что же задумал Дамблдор. ________________ Примечание: * Колоно́к (лат. Mustela sibirica), — вид хищных млекопитающих семейства куньих из рода ласок и хорей.