🩸Обречённый🩸

Рядом с ним гораздо спокойнее,

Рядом с ним и дышится легче.

Потому он в твоей квартире,

Раскрывает закрытые дверцы.

Сделать шаг назад не получится,

И желания совсем не имеется,

Прекрати же от близости мучится —

Пусть пепел прошлого наконец-то рассеется.

Протяни к нему побитые руки,

Посмотри больными глазами.

Пусть прочувствует все твои муки,

Пусть умоется твоими слезами.

Покарает его гнев палачей,

Что тебя с каждым годом сжирали.

Да постигнет его ярость ночей,

Что на части тебя разрывали.

Ты конечно не видишь картины,

Смотришь на него другими глазами.

Но поверь, ты не станешь счастливым,

Своё сердце ему отдавая.

Как там всегда говорилось: «мой дом — моя крепость»? Просто знайте, что эти люди безбожно врут. Не может дом быть крепостью, если каждая его стена пытается тебя раздавить, медленно сжимаясь, пока пространство не превратится в тиски. В каждом углу здесь затаились бесформенные тени; они замерли в ожидании, жадно ловя каждый мой неверный шаг, чтобы наброситься и окончательно разорвать на части. Я уверен в этом так же сильно, как и в том, что смерть неотступно следует за мной по пятам. Она могла бы сбиться с пути, но мой внутренний Демон участливо, почти заботливо, указывает ей дорогу. Мне правда страшно. Я до дрожи в костях не хочу, чтобы мой финал стал повторением судьбы моей мамы — тихим, безумным и неизбежным. Может быть, Света была права, и мне стоит признать, что я не справляюсь? Обратиться за помощью? Но ведь тогда я распишусь в собственном поражении перед этим чудовищем, что пустило корни в моей душе. Сейчас мой дом перестал быть полем боя. Моя «крепость» притихла, сдала позиции и затаилась, потому что в ней поселился зверь похуже того, что живет внутри. Он нашел меня и принес в мой дом запах дождя, мокрой травы и лилий, гипнотически усыпляя бдительность моих кошмаров. Он сам был главным из них, их прародителем. Но вот в чем странность, от которой веет патологией: почему мне не хочется бежать? Почему в моём изломанном сознании мелькает мысль, что этот парень мог проходить через тот же ад, что и я? Не сейчас, а тогда, в детстве, когда души ещё не успевают обрасти броней. Я сижу, пригвожденный к месту, и сверлю взглядом его спину. Он сидит за моим столом, роется в своём ноутбуке, выбирая тему для нашего проекта. Марк пришел час назад. Я был настолько дезориентирован, что сначала просто закрыл дверь перед его носом, надеясь, что это галлюцинация. Но реальность, пахнущая грозой, не исчезла. Пришлось впустить его, чувствуя, как стены квартиры начинают недовольно вибрировать от присутствия чужака. — Эм… Макс… у тебя это... — голос Марка звучит резко, вырывая меня из киселя бессвязных мыслей. Только в этот момент я чувствую пульсирующую, горячую боль. Моё сознание было так далеко, что тело подало сигнал SOS с опозданием. Не опускаю голову, продолжая смотреть в пустоту, пока Марк с непритворным беспокойством в глазах не подрывается со стула и не оказывается рядом. Лишь когда он опускается передо мной на корточки, я позволяю себе посмотреть вниз. Зрелище кажется мне отстраненным, будто это кадр из чужого фильма, а не моя плоть. — Макс, убери руку, — его голос звучит непривычно мягко, но в нем слышен приказ. Послушно расслабляю правую кисть, и её тут же прошивает миллионами иголок от долгого, судорожного напряжения. Я даже не заметил, как вцепился в неё. — Сейчас будет неприятно и немного больно, потерпи, — произносит он, и в следующую секунду я вижу, как его пальцы сжимают пластиковый корпус. Марк резким, точным движением выдергивает ручку, которая была почти наполовину вогнана в мое бедро. — Где аптечка? — спрашивает он, но слова Марка долетают до меня в виде бессмысленного набора звуков, лишенных всякой семантики. Всё, что меня сейчас волнует — это пугающая потеря контроля. Я снова выпал из реальности, соскользнул в ту зону, где время растягивается, как карамель, а привычные предметы теряют свою форму. Я слышу, как моё имя бьется о невидимый купол, отделяющий меня от мира. — МАКС! — голос Марка взрывается у самого уха, но я не реагирую. Смотрю сквозь него, туда, где за его плечом колышутся тени моей комнаты, превращаясь в нечто живое и голодное. В глубине зрачков застыла пустота — та самая диссоциативная, в которой нет ни боли, ни страха, только гулкое одиночество. — Блять! — шипит он, и я чувствую порыв воздуха от его резкого движения. Марк куда-то уходит. Звуки его шагов кажутся мне грохотом обвала в горах. Наверное, он пошел искать аптечку. Это логично. Но в моём состоянии логика — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Почему я не могу жить как все нормальные люди? Эта мысль, горькая, всплывает из глубин подсознания. Будь у меня другой отец — человек, способный заметить, что его сын медленно рассыпается на части, — всё могло быть иначе. Он бы выслушал. Он бы отвел меня к специалисту. Он бы помог мне выстроить стены против этих кошмаров. Но мой отец — это лишь еще один кирпич в стене, раздавливающей меня. Он предпочел не замечать трещин, и теперь я имею то, что имею: разбитую психику и чужого человека, который сейчас судя по всему проявляет заботу.  Моё зрение постепенно обретает фокус, и я наконец начинаю понемногу приходить в себя. Я наблюдаю, как Марк, сосредоточенно поджав губы, прикладывает бинт к ране на бедре. Он заклеивает его повязкой. Не помню, чтобы у меня были такие в аптечке. Может, купил когда-то в порыве редкой заботы о себе и забыл? — Ты в порядке? — интересуется он, заглядывая мне в глаза снизу вверх. Я снова чувствую этот невозможный контраст: привычное тепло и леденящий холод, исходящие от его двухцветной бездны. — Не знаю, — отвечаю я честно. Вместо нормального голоса из горла вырывается какой-то булькающий хрип. В воображении тут же вспыхивает картина: захлебывающийся человек, чьи легкие заполняются красной жидкостью. Я сильно зажмуриваюсь, пытаясь отогнать это видение. — Макс, слышишь? Макс, посмотри на меня! — его голос доносится словно через радиопомехи, искажаясь и затихая. Я искренне хочу его услышать, хочу сфокусироваться, но тело живет своей пугающей жизнью. Дыхание почти останавливается. Стены квартиры вдруг начинают плавиться. Воздух в комнате внезапно кончается, будто кто-то выкачал его мощным насосом. Легкие схлопываются, превращаясь в сухие, безжизненные мешки. Открываю рот в беззвучном крике, пытаясь заглотить хотя бы глоток кислорода, но ничего не выходит. А потом я чувствую свою ладонь на чужой груди. Горячую кожу через тонкую ткань футболки, бешеное, живое сердцебиение под пальцами. Этот телесный контакт срабатывает как дефибриллятор. Я распахиваю глаза и снова тону в его глазах-омутах. В этот момент жажда воздуха отступает, сменяясь иррациональным желанием оказаться в том самом месте. Там, где лазурное небо плачет тёплым дождём, а грозовые тучи надёжно укрывают от взглядов поле с белоснежными лилиями. И чудо происходит — моё желание исполняется прямо здесь, в этой комнате. Я переношусь в этот безопасный уголок. Дыхание наконец выравнивается, становясь глубоким и мерным. До меня теперь доходят слова, которые лихорадочно шепчет перепуганный Марк. — Да… вот так, Макс, вдох… раз, два, три, четыре, пять… выдох. Умничка, давай ещё раз. Он шепчет это как молитву или заклинание, удерживающее меня на краю. Я окончательно прихожу в себя, и в этот момент в ногу вонзается настоящая, острая боль — сигнал того, что нервные окончания снова в строю. Но физическая боль ничто по сравнению с чувством жгучего стыда. Он видел меня таким: разобранным, жалким, безумным. Это осознание бьёт прямо в сердце. — Спасибо, — произношу так тихо, что звук едва достигает моих собственных ушей. Марк молча кивает, его губы подрагивают, он собирается что-то сказать — спросить, прокомментировать, пожалеть — но я не могу этого допустить. Только не жалость.  — Уходи, — говорю, перебивая его непроизнесенный вопрос. — Что? Нет! — твёрдо отрезает он, и в его взгляде гроза на мгновение вытесняет лазурь. — Я сейчас уйду, а ты тут ещё что-нибудь вытворишь. — Пожалуйста, — мой голос срывается на шепот. — Пожалуйста, давай продолжим проект завтра? Я чувствую, как остатки сил покидают меня. Он медлит, пристально изучая мое лицо. — Позвонишь своему другу? — спрашивает он, приподнимая бровь. Я не отвечаю, просто киваю. Этой лжи достаточно, чтобы он отступил. Марк поднимается, складывает ноутбук и, бросив короткое «до завтра», выходит из квартиры. Думаю, ему тоже нужно время, чтобы переварить это безумие. Лёне я звонить, конечно, не собирался. Зачем? Мне и так кажется, что я давно его заебал своими вечными проблемами, и он просто не может найти достойный повод, чтобы меня послать. Я просто решил начать отдаляться сам. Понемногу, шаг за шагом, чтобы в тот день, когда он решит окончательно вычеркнуть «обречёного» друга из своей жизни, я смог принять это спокойнее. Я всегда проигрываю в голове самые худшие сценарии — так проще жить. Мне необходимо сейчас выйти на улицу. Побыть среди людей. Я всё еще наивно надеюсь, что в толпе, под прицелом сотен безразличных глаз, мне ничего не угрожает. Там тени не смогут подобраться так близко. Поэтому быстро переодеваюсь, натягиваю наушники и буквально вылетаю из подъезда. Шагаю без разбора, прибавляя ход, но навязчивое чувство, что за мной следят, не покидает меня ни на секунду. Оно ползёт по затылку, заставляя оборачиваться на каждый шорох, пока я пытаюсь раствориться в равнодушном городском шуме.

***

А могут ли совершенно чужие люди так сильно переживать за других? Что толкает их на это, заставляя переступать через собственное равнодушие? Что именно движет ими, когда они, не раздумывая, бросаются на помощь к совершенно посторонним, рискуя собой или своим спокойствием? Мне кажется это до ужаса диким, почти неестественным. Может быть, это тот самый альтруизм, о котором пишут в книгах, — способность сострадать вопреки логике? Вполне возможно, что и я был бы таким же, если бы моя жизнь сложилась иначе, не превратившись в череду глухих стен и запертых дверей. Меня не отпускает вчерашняя сцена в этой самой комнате. Марк выглядел по-настоящему испуганным, когда я наконец пришел в себя. Его голос, его руки, судорожно пытающиеся вернуть меня в «здесь и сейчас»... Что это было? Действительно ли он переживал за меня, или сработал обычный инстинкт? Инстинкт человека, который не хочет, чтобы кто-то умер у него на глазах — во второй раз. Был ли это страх за мою жизнь или ужас перед очередным призраком, который пополнит его коллекцию кошмаров? Интересно, а снились ли Марку кошмары после того вечера десять лет назад? Преследовал ли его тот парень каждую ночь, превращая сон в пытку? А если снился, то как он смог выбраться из этой петли? Задушил ли он свою совесть с помощью связей отца, или справлялся сам, медленно выжигая в себе всё человеческое? В голове миллион мыслей, и именно под их гнетом я через силу навожу порядок в квартире. Каждое движение — как попытка структурировать собственное безумие. Через час он должен снова прийти. Я не понимаю, из какой пустоты возник наш немой договор о том, что проект мы будем делать у меня, но этот факт раздражает меньше, чем осознание того, насколько прозрачны границы моей жизни. Декан так легко раздает конфиденциальную информацию... Разве это законно? Хотя кого ебёт закон, когда есть деньги и власть. И благодаря этому, Марк знает, где я живу. Пару вариантов для проекта по английскому я уже накидал — мне жизненно необходимо закончить всё как можно быстрее. Я не уверен, как долго смогу выносить его присутствие в четырех стенах, а тем более — успешно имитировать «нормальность». На парах он сегодня сидел со своей подругой, и мне удавалось избегать его целый день, хотя я периодически чувствовал на затылке его взгляды — почти осязаемые. И тут же второй вопрос, который вгрызается в мозг: почему именно я? Почему он так помешался на мне? Ответ напрашивается только один, и от него веет могильным холодом: он что-то знает. А если это так, опасность в его лице возрастает ещё на сто процентов. Разум велит держаться подальше, но какой в этом смысл, если я уже на мушке? Если он действительно уверен, что я всё видел, моё устранение — лишь вопрос времени и удобного случая. Тишину квартиры разрезает звонок в дверь. Я глубоко вдыхаю, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и иду открывать. По ту сторону меня встречает чистое, спокойное, яркое небо, и никакой грозовой тучи. — Линзы надел? — вместо приветствия спрашиваю я, отступая и пропуская его внутрь. — И тебе привет, — улыбается он, проходя мимо. — Только на один глаз. — Зачем? — я искренне хмурюсь, пока он по-хозяйски проходит на кухню. Вместе с ним в квартиру бесцеремонно врывается моё персональное умиротворение — аромат свежей травы и лилий, от которого мир снова начинает слегка плыть. — Мне показалось, тебя немного напрягает моя гетерохромия, — отвечает он спокойно, доставая из рюкзака два стаканчика с пирожными. Я вопросительно выгибаю бровь. — Кофе угостишь? Говорят, сладкое лучше на мозги действует. Мне бы хотелось, чтобы меня напрягал цвет его глаз. Но я совру сам себе: они гипнотизируют меня, притягивают, пугают и спасают одновременно. Но никак не напрягают. — Сними, — разрушаю затянувшуюся паузу, подходя к кофемашине. Слышно, как она начинает натужно гудеть. — Что снять? — не понимает он. — Линзу, — делаю судорожный выдох. — Сними её. Меня это не напрягает. — Ладно, — легко соглашается он и исчезает в ванной. — Тебе какой кофе? — кричу вслед, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Раф умеешь делать? — Да, — бросаю, доставая из холодильника сливки. Глупое, почти издевательское совпадение, но я тоже обожаю раф. Особенно это странное блаженство от сочетания кофе и сиропа «апельсиновый ликёр». — Сироп добавлять? — спрашиваю, когда Марк возвращается. Чистое лазурное небо его взгляда теперь снова затягивает грозовая туча, и я невольно улыбаюсь — криво, почти надломленно.  Я точно сошёл с ума. — А какие есть? — Марк решает не комментировать мою улыбку, хотя я чувствую, как его внимание фокусируется на мне. Просто указываю рукой на три бутылки на полке. Он долго всматривается в этикетки, будто решает судьбу мира, потом тяжело вздыхает, будто так и не смог выбрать. — Давай как себе. Я пожимаю плечами и начинаю готовить, чувствуя, как запах апельсина смешивается с его ароматом, создавая ту самую иллюзию безопасности, в которой так хочется утонуть. — Так… мы обсудим то, что было в… — начинает Марк, и я физически ощущаю, как воздух в комнате сгущается, превращаясь в ту самую субстанцию из моих кошмаров. — Нет! — перебиваю его, и мой голос неожиданно звучит слишком громко, почти как выстрел в закрытом пространстве. Я вижу, как он слегка вздрагивает, но тут же берет себя в руки. — Хорошо, я не буду лезть, — он примирительно поднимает ладонь, — но если вдруг тебе станет совсем невыносимо… в общем, я выслушаю. Без осуждения. Просто знай это. Просто киваю, не в силах выдавить из себя ни слова благодарности, которая всё равно была бы фальшивой. Я ставлю кружки на стол — керамика жалобно звякает о дерево. Одну протягиваю Марку, чувствуя, как тепло напитка на мгновение согревает мои вечно ледяные пальцы. Затем достаю две ложечки, пока он вскрывает коробки с пирожными. Всё происходит в абсолютной тишине, нарушаемой лишь гулом холодильника и нашим дыханием. Но самое странное и пугающее — эта тишина больше не кажется мне враждебной. В ней нет тех теней, что обычно прячутся по углам моей квартиры, жаждая моей ошибки. Вместо этого возникает опасное, почти греховное чувство правильности происходящего. Будто мы — два осколка одной и той же разбитой реальности, которые наконец-то совпали краями. — Так и чем займемся после перекуса? — разрывает Марк тишину, сощурив свои невозможные глаза, в которых лазурь теперь окончательно приняла грозу. — Тем, зачем ты пришёл, — отвечаю холодно, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Ну вообще, я просто хотел провести с тобой время, — он запинается, ловя мой колючий, недовольный взгляд, — да не в том смысле, Макс! Я имел в виду, что мне бы хотелось побольше узнать друг о друге. Мне этот проект по английскому, если честно, нахрен не нужен. Мне итак экзамен проставят. — Зачем тебе это? — вздыхаю, допивая кофе и чувствуя, как сироп оставляет на языке горько-сладкое послевкусие. — Какой смысл тратить время на кого-то вроде меня? — Да я откуда знаю, — он вскидывает руки в жесте искреннего недоумения, — просто хочется узнать тебя. Есть в тебе что-то такое… притягивающее. — Ну, значит, перехочется, — отрезаю, не веря ни единому его слову, ни одной интонации.  В моем мире «просто так» ничего не бывает. Я знаю, почему он здесь: он выжидает. Он изучает мою реакцию, проверяет, насколько я сломлен и насколько опасен для его будущего. Мне нужно быть готовым к тому моменту, когда он решит, что от меня пора избавиться.  — Идём, — продолжаю, резко поднимаясь и выходя из кухни, чтобы не дать ему возможности продолжить этот бессмысленный сеанс психоанализа. — Я там накидал три варианта тем, посмотришь, что из этого меньше всего напоминает бред сумасшедшего. Направляюсь в комнату, где на столе всё еще лежит распахнутый ноутбук, чувствуя, как за моей спиной движется аромат дождя и лилий, вновь усыпляющий бдительность моих личных кошмаров. Это перемирие временное, и я это знаю. Но сейчас, в лучах заходящего солнца, разрезающего пыльный воздух квартиры, я позволяю себе еще несколько минут этой фальшивой безопасности. Мы садимся за стол, и я открываю файл. Марк склоняется ближе, и его плечо почти касается моего. — Итак, — Марк просматривает мои заметки. — Ты выбрал «Войну и мир». Серьезно, Макс? Решил добить нас обоих классикой? — Это хорошая база для дискуссии, — отвечаю, стараясь игнорировать его близость. — Нам нужно не просто зачитать текст, а показать то самое «живое говорение», о котором говорила Елена Викторовна. Она будет оценивать, как мы взаимодействуем, как реагируем друг на друга. — Значит, никакой механики, — Марк усмехается и откидывается на спинку стула, внимательно наблюдая за мной. — Давай отложим Толстого, — Марк закрывает вкладку по «Войне и миру», и в его жесте чувствуется какая-то окончательная решимость. — Нам нужно что-то, где нет места для маневров. — Он открывает новую вкладку и быстро вбивает название. «Портрет Дориана Грея». — Это про маски, — произносит он, и его голос в тишине комнаты звучит как приговор. — Про то, что мы прячем в подвале своей души, пока наше лицо остается безупречным для окружающих. Давай обсудим главу, где Бэзил видит истинное лицо Дориана на портрете. И осознает, что монстр всё это время был рядом. Чувствую, как по спине пробегает судорога. Это попадание в самую суть — в ту самую «черную зону» моего сознания, где я храню воспоминания о нём. Мы какое-то время молча готовимся. Я стараюсь держать дистанцию, фокусируясь на правильности конструкций, на интонациях, которые требовала преподаватель для «живого говорения». Но Марк не дает мне шанса остаться в безопасной зоне учебника. — Tell me, Max, — начинает он на безупречном английском, и его двухцветные глаза, теперь полностью открытые, смотрят прямо в меня, — do you think Basil was right to feel responsible for what Dorian became? Or is every soul destined to rot in its own secret room, regardless of who holds the key? — Basil was just a witness, — отвечаю, чувствуя, как слова встают комом в горле. — A witness to a tragedy he couldn't stop. He loved the image, not the man. That was his sin. — And what about Dorian? — Марк подается вперед, сокращая расстояние между нами до критического. Аромат лилий и мокрой травы становится невыносимо плотным, он буквально забивает легкие, мешая дышать. — Is he a murderer because he struck the blow, or was he killed the moment he decided to hide his true self from the world? Imagine, Max... imagine living for ten years with a rotting secret. Does it make you a monster? Слова «десять лет» бьют наотмашь. Реальность начинает трещать по швам. Перед глазами вспыхивает тот самый вечер. Я вижу его руки, я слышу крики, и этот запах лилий становится невыносимо едким, удушающим. Мне кажется, что я и есть тот самый портрет — гниющий, покрытый шрамами и кровью, а Марк — Дориан, который стоит над моей душой с ножом. Сердце пускается в неистовый галоп, ударяя в ребра. Воздух в комнате заканчивается. — Я... мне нужно... — соскакиваю со стула, едва не опрокинув ноутбук. Не дожидаясь ответа, я вылетаю на балкон, хватая на ходу пачку сигарет. Холодный вечерний воздух ударяет в лицо, но он не может вытеснить запах, который, кажется, пропитал мою кожу. Руки дрожат, когда я пытаюсь поджечь сигарету. Слышу тихий скрип балконной двери. Марк выходит следом. Он подходит к перилам и встает рядом, сохраняя дистанцию, которую я так отчаянно пытаюсь выстроить. Молча протягивает руку. Я, не глядя, достаю вторую сигарету из пачки и отдаю ему. Снова щелчок зажигалки. Мы стоим в тишине, окутанные сумерками и дымом. Город внизу шумит, живет своей жизнью, совершенно не подозревая, что на этом балконе сейчас замерли два человека, связанные невидимой нитью общего греха и взаимного страха. Марк молчит. Он не спрашивает, что произошло. Словно тоже, прямо сейчас, смотрит на свой собственный невидимый портрет, спрятанный где-то в глубине его глаз. — Слушай, — Марк первым нарушил молчание, стряхивая пепел вниз. Его голос теперь звучал совсем иначе: мягче, глубже, без того пугающего подтекста, который едва не вывел меня из равновесия. — Может хватит на сегодня с Уайльдом и его мрачными портретами. Принцип работы понятен. Просто потом еще раз пройдемся по книге и уже перед самой сдачей проекта всё прогоним, идет? Сердце уже заметно замедлилось, пульс выровнялся. Стоять с ним вот так, плечом к плечу, и молча курить в сгущающихся сумерках несло с собой какой-то ужасающий уровень спокойствия. Я не понимал, что он со мной делает, какими невидимыми нитями связывает мои рассыпающиеся мысли. — Согласен, — выдохнул я вместе с остатками дыма. — Слишком много скрытых смыслов на один квадратный метр. — Есть предложение получше, — Марк повернулся ко мне, и его лицо в сумерках казалось непривычно спокойным, почти беззащитным. — Давай просто проветримся. Съездим на Нагорку? Там сейчас должно быть хорошо, людей не так много. Я замялся, глядя на тлеющий огонек сигареты, но оставаться в четырех стенах, которые помнили мой недавний срыв, хотелось ещё меньше. — Насчет людей не уверен, но съездить можно, — всё же согласился я. Собирались и ехали до парка мы в полном молчании, каждый погруженный в свои мысли. Я по-прежнему ожидал какого-то подвоха, резкого движения или того, что Демон наконец-то подаст голос, но внутри было тихо. В парке было свежо. Мы не спеша поднимались по широким лестниц, пока не добрались до самой вершины. Нашли свободную лавочку на самом краю, откуда открывался вид на темное море и засыпающий порт, мерцающий огнями кранов и судов. — Мне в детстве так нравилось море, что я всерьез думал стать каким-нибудь исследователем, — прервал Марк тишину и на секунду фыркнул, будто это детское желание было верхом глупости. — Хотел поселиться поближе к китам и каждый день наблюдать за ними. Такой бред, конечно. — Вовсе не бред. Вполне нормальные мечты для ребенка, — я пожал плечами, глядя на спокойную гладь воды. — Почему передумал? — Нет, я не передумал. Я даже поступил после одиннадцатого, просто на первом курсе... — Марк вдруг запнулся, его взгляд на мгновение остекленел. — ...Случилось, в общем, кое-что. А потом я в армию ушел. — А почему не вернулся обратно? Еще и на филологический перевелся, да и явно не на свой курс, — я посмотрел на него, утопая в этой странной бездне глаз. — Были на то особые причины, — он улыбнулся, но улыбка не задела глаз. — А ты? Кем хотел стать? Я на мгновение задумался, пытаясь откопать в памяти хоть какую-то светлую детскую мечту, но там было пусто. Мое детство было занято совсем другими вещами — попытками просто соответствовать, не мешать, не попадаться под горячую руку отцу и стараться не сойти с ума от ночных кошмаров и нарастающей паранойи. — Да как-то не задумывался, — честно ответил я, снова переводя взгляд на темную воду внизу. — Мне было не до этого. Слишком много всего произошло. Я замолчал. Перед глазами на мгновение пронеслись ломаные картинки прошлого, сердце жалобно заныло, умоляя прекратить эти ментальные пытки. Но остановиться я уже не мог. Марк внимательно изучал меня. От него веяло странным, почти физическим пониманием, словно он проживал этот момент вместе со мной. — Не расскажешь? — тихо спросил он. — Конечно нет, — фыркнул я. — Это слишком личное. Марк понимающе кивнул и быстро перевел тему на более нейтральную. Мы просидели там слишком долго, обсуждая всё на свете — от музыки до нелепостей бытовой жизни. С ним действительно было легко. Прошлое не подавало признаков жизни, Демон молчал, внутри установилось абсолютное, звенящее затишье. В этот вечер я ощутил себя в безопасности. С ним дышалось гораздо легче, и я даже искренне смеялся над его шутками. Напряжение, которое годами сдерживало меня, просто рассыпалось под его нежным взглядом. Грозовая туча его глаз теперь не пугала, а обещала защиту, а лазурь дарила тепло. Я совсем забыл о том, что искал подвох. Но вдруг слова закончились. Марк смотрел на меня каким-то странным, лихорадочным взглядом, в котором лазурь вытеснила всё остальное, а потом резко встал и наклонился ко мне. В следующую секунду я ощутил жар его губ на своих. Это не было просто прикосновением — это был обвал. Тело прошибло молнией, и всё моё сопротивление, которое я выстраивал, просто испарилось в одну секунду. Голова закружилась, реальность парка перестала существовать. Остался только он и чувство, как внутри меня что-то окончательно плавится. Лишившись последних зачатков воли, я непроизвольно подался навстречу, открывая рот и буквально впитывая его дыхание, отдаваясь ему в полную власть. Казалось, прошла целая вечность в этом безвременье, где существовали только вкус его губ и запах дождя с лилиями. Но когда Марк, теряя контроль, слегка прикусил мою верхнюю губу, резкая вспышка боли пополам с наслаждением вытолкнула меня на поверхность. Я оттолкнул его от себя с такой силой, что он едва удержался на ногах, и, тяжело дыша, соскочил с лавочки. — Прости, Макс… — начал оправдываться Марк, его голос дрожал, а в глазах металось смятение. — Я не знаю, что на меня нашло. Прости. Слушать его извинения сейчас было невыносимо. Каждое его слово жгло сильнее, чем этот поцелуй. Я просто развернулся и быстрым шагом пошел прочь, почти сбегая по лестницам в темноту, подальше от этого места и от самого себя. Это какой-то новый уровень мазохизма. Этого не должно было случиться. Совершенно точно. Он ведь ненавидит таких, как я. Он ненавидит геев, и я знаю это не понаслышке — я видел это собственными глазами. Видел, как их коллективная ненависть разрывала плоть невинного парня. Оттого этот поцелуй казался не просто ошибкой, а тяжким преступлением. ~Но тогда почему моё тело всё ещё помнило это тепло? Почему, вопреки всему, это на секунду показалось самым правильным?~

Страшно, больно на коже, как будто тушат сигареты

Превращаемся из пейзажей в портреты

Достаём свои глаза, как из подарка конфеты

Угощайтесь, мои милые демоны в темноте

Я не помню, как добрался до дома и зашел в квартиру. — Тебе понравилось, Максим, признай это, — в удушливой тишине пустой квартиры проснулся мой Демон. Его голос, торжествующий, вибрировал прямо в основании черепа, отравляя каждую мысль. — Ты ведь с самого начала жаждал этого. Ты хотел этого, Максим. — Заткнись! — выкрикиваю я в пустоту, чувствуя, как стены начинают медленно сдвигаться. Я впиваюсь ногтями в собственные предплечья, потому что боль сейчас единственное, что еще связывает меня с реальностью. — Заткнись! Тебя нет! — Какой ты жалкий. Тебя самого от себя не тошнит? — Демон издевательски растягивает слова, и я кожей ощущаю его невидимый, хищный оскал. — Ты поцеловал свой кошмар. Ты подпустил к себе убийцу. — Замолчи! — я зажимаю уши руками, но этот голос звучит изнутри. — А знаешь, что будет потом, Максим? Ты окажешься на месте того парня в переулке. Хочешь, я покажу тебе, как он будет ломать тебя? На этот раз медленно, смакуя каждый твой хрип, — Демон смеялся прямо мне в уши, и этот смех обжигал холодом. — Тебя нет. Ты просто в моей голове. Ты просто галлюцинация, — мой голос переходит на сдавленный, прерывистый шепот. 

И где ты плакала, плакала, плакала Пока пилили мои трубы, ты локоны спрятала Пока в могиле выли трупы, ни разу не спятил И я тебе ещё спою, но потом обязательно, обязательно

Начинаю быстро ходить из стороны в сторону, прижимая ладони к вискам, пытаясь заглушить этот внутренний крик, который вот-вот разорвет меня изнутри. — О нет, Максим, я самый настоящий! Я твоё единственное спасение, твоя голая честность, — он выплевывает слова мне в лицо, наслаждаясь моей агонией. — И именно поэтому я напомню тебе всё. До мельчайших подробностей. Виски начинают болезненно пульсировать, вбивая раскаленные гвозди в мозг. Комната заходится в бешеном, кровавом водовороте; по знакомым обоям начинают стекать густые алые подтеки, пахнущие железом и смертью. Со всех сторон, заполняя каждый дюйм пространства, разносится оглушительный, тошнотворный хруст ломающихся костей и влажные звуки ударов арматурой. Я слышу тот самый тихий, захлебывающийся булькающий звук — звук уходящей жизни, который впечатывается в каждую клетку моего тела.

Выберусь, выпрямлюсь, вырасту Я стану сильным подобно мосту из мрамора колосса Но сейчас не зови меня своим раненым голосом Засыпая в заре, зацепляясь за волосы

Падаю на диван, мир вокруг теряет очертания, превращаясь в пульсирующую, тесную комнату наполненной кровавой водой. Сознание плывет, не в силах выдержать этот запредельный уровень ужаса. — Засыпай, Максим, представление только начинается, — слышу я издевательский шепот Демона. Невыносимая головная боль вспыхивает последней ослепительной искрой, и я отключаюсь.

Это не игра, это хуже И тебе не быть водой в моих лужах Это перебой в системе, сервер перегружен Кости поломались, голову кружит

••••••••••••••• Визуализация сцены с поцелуем уже в ткг: https://t.me/slashpartyk Ссылка в примечании:) Трек добавленный в текст: Вишневский-отпусти