🩸Обречённый🩸

Если вы очень впечатлительны, пожалуйста читайте текст, выделеный курсивом, осторожно. (Графичное описание убийства и его последствий) _____________________________________

Изрёк тебе голодный демон —

Простую истину свою.

Ты слаб душой своей и телом,

Утратил разум весь в бою.

Сражался яро, неумело,

Бросался в крайность каждый раз.

И вот уже обводят тело,

Того парня, что ты не спас.

И демон пытку продлевая,

Позволит вспомнить каждый миг.

И вот ты смотришь не моргая,

И грустный взгляд совсем поник.

Внутри тебя что-то сломалось,

Реальность превратилась в крах.

И сколько дней тебе осталось?

— Шесть дней.

И встретимся на небесах…

Сегодня Максим снова задержался на заброшенной стройке портового района. Эти недостроенные, сизые, бетонные скелеты зданий словно магнитом манили к себе местную детвору, обрастая в их воображении жуткими выдуманными легендами и мрачными тайнами.  Макс вместе с друзьями мог часами напролет пропадать в этих полуразрушенных коридорах, исследуя каждый опасный угол и примеряя на себя роли героев из уличных рассказов. Солнце уже давно утонуло в холодном море за горизонтом, и город понемногу погружался в густые приморские сумерки. Маленький Максим изо всех сил бежал по безлюдным закоулкам домой, зная, что ему знатно влетит за опоздание, когда мертвую тишину заброшенной промзоны разрезал чудовищный, душераздирающий человеческий крик.  Тело мальчика инстинктивно, по инерции замерло на полушаге. Сердце испуганным зверем заколотилось в груди, и он попятился назад, вжимаясь в тень и прячась за огромным, ржавым мусорным баком. Дрожа от подступающего ужаса, он осторожно выглянул из своего укрытия в ту сторону, откуда доносились кошмарные звуки. Это была фатальная, непоправимая ошибка. Заглянув в этот кромешный ад, Макс уже не смог отвести взгляд — неведомая, парализующая сила намертво приковала его к месту. Там, в сырой темноте глухого переулка, группа подростков вершила нечто запредельно жестокое.  Трое парней с каким-то диким, садистским удовольствием обрушивали тяжелые удары железной, строительной арматуры на тело, лежащего на грязном асфальте, человека. Каждый глухой удар с размаху приходился по его ногам и рукам, с сухим, мерзким треском дробя кости в мелкие щепки и превращая конечности в кровавое месиво.  Мальчик отчетливо, до тошноты слышал этот леденящий душу костедробильный звук. Он слышал, как глухо, утробно мычит несчастный от невыносимой боли, захлебываясь собственным криком, но ничем не мог ему помочь. Максим просто продолжал в оцепенении смотреть на это хладнокровное убийство. В один момент самый высокий подросток, чья фигура казалась монументальной в полумраке, вдруг выудил из кармана длинный нож. Без малейшей заминки или колебания он занес руку и с силой вонзил острое лезвие прямо в глаз жертвы, а затем хладнокровно провернул его там.  У Макса внутри всё скрутило мертвым узлом от нахлынувшего дикого страха и удушающего отвращения. Но на этом пытки бедного парня не прекратились. Несовершеннолетние садисты упивались своей абсолютной вседозволенностью и безнаказанностью; они принялись с утроенной силой втыкать и прокручивать куски арматуры по всему торсу несчастного, оставляя глубокие, зияющие рваные дыры, из которых толчками хлестала густая, черная в темноте кровь. Они сорвали с жертвы остатки одежды, обнажая изуродованную плоть, и самый высокий мальчик, опустившись на колени, начал методично вырезать ножом глубокие символы прямо на его животе.  У Максима перехватило дыхание, в легких мгновенно кончился воздух. Кошмарная картинка расправы во всех деталях запечатлелась в его, мокрых от слез, глазах.  И в этот самый миг, словно почувствовав чужой взгляд, самый маленький из убийц медленно повернул голову. Макс на долю секунды встретился взглядом с его двухцветной бездной — парой глаз, в которых горел такой же безумный страх, как у Макса. Споткнувшись о этот взгляд, Максим в ужасе отшатнулся обратно, прижался всем ослабевшим телом к холодной бетонной стене и намертво зажал рот обеими ладонями, сдерживая рвущийся наружу крик. Насладившись своим чудовищным творением, подростки воровато огляделись по сторонам и быстро, бесшумно скрылись в темноте пустой улицы. Мальчик же, просидев в глубоком психологическом ступоре минут десять, едва заставляя свои ватные ноги слушаться, всё же нашёл в себе силы подняться и на негнущихся ногах подойти к тому, что, как он думал, было уже бездыханным телом. По мере его приближения в нос мертвой хваткой ударил приторно-металлический запах свежего железа и выпотрошенной плоти.  Каждый шаг давался с непосильным трудом, словно сквозь зыбучие пески, а расплывающаяся под ногами лужа крови становилась всё больше, подбираясь к его кедам.  Преодолев это бесконечное, страшное расстояние, Максим замер, и его тут же бурно затошнило от предвашей взору картины. В ту же секунду до его ушей донесся последний, предсмертный булькающий хрип парня, который на всю оставшуюся жизнь намертво отпечатался в его сознании. Так звучит агония. Так выглядит чистая, ничем не разбавленная жестокость.  Максим, замерев каменным изваянием, лицезрел собственными глазами то, что еще минуту назад было человеком: полностью изуродованное, лишенное человеческих черт лицо с пустой, сочащейся сукровицей глазницей, разрезанные ножом губы, растянутые в жуткой кровавой улыбке до самых ушей, и бесчисленное множество рваных колотых дыр по всему телу.  На вспоротом животе кривыми, глубокими штрихами были вырезаны уродливые слова, а между ними виднелись внутренности. Из груди торчали осколки рёбер. Сломанные руки и ноги застряли в неестественных, вывернутых положениях; от них фактически ничего не осталось, кроме раздробленных костей и кожи, разодранной в клочья и свисающей кровавыми лоскутами прямо на асфальт. Мальчик не мог пошевелиться и оторвать взгляда от этого кошмара. Животный страх сковал каждую мышцу, слезы бесконтрольно лились по его маленьким бледным щекам, а рассудок стремительно заполнял парализующий ужас. Сердце билось так бешено и болезненно, что готово было пробить грудную клетку — слишком быстро и тяжело для его детского возраста.  Он отчаянно, до безумия хотел прямо сейчас развернуться и побежать домой, в безопасность, но судорога оцепенения держала крепко.  В этот тягучий момент мальчик кожей почувствовал всю фантомную, разрывающую боль этого незнакомого парня. Ему показалось, что на этом грязном асфальте в луже собственной крови лежит он сам.  Максим вдруг с отчетливым ужасом увидел в этой растерзанной жертве себя, и в этот самый миг что-то внутри его неокрепшей психики навсегда, безвозвратно сломалось…

***

Из удушливого кошмара меня вырывает резкий, оглушительный звонок в дверь. Звук бьет по натянутым нервам, как хлыст, но сознание не успевает переключиться.  Сердце продолжает бешено, до боли стучать в грудную клетку, легкие горят — я только что вернулся в события десятилетней давности, заново пережил тот портовый ад, и реальность вокруг кажется чужой, ненастоящей.  Дышать становится невыносимо трудно, воздух застревает в горле комом. Глаза мгновенно становятся мокрыми от слез беспомощности; кровавая картинка изуродованного тела на асфальте и двухцветного взгляда никак не собирается отступать, стоя плотной пеленой перед взором.  А звонок за дверью не прекращается, он настойчиво, безжалостно давит на виски, смешиваясь с фантомным хрустом ломающихся костей из моего сна. Собирая самые последние, крошечные остатки сил и отчаянно игнорируя дикое головокружение, сползаю с дивана. Колени подгибаются. Вслепую опираясь ладонью о холодную стену коридора, буквально плетусь к входной двери, оставляя на обоях влажные следы от пота.  Кажется, что этот коридор превратился в бесконечную финишную прямую. Пальцы едва слушаются, промахиваясь мимо металла, но всё же нахожу вертушку. Поворачиваю замок. Металл щелкает с тяжелым звуком. Открываю дверь, и парализующий ужас накатывает с новой, сокрушительной силой, вышибая из меня остатки рассудка. Передо мной на пороге стоит Марк.  Время словно схлопывается, стирая десять лет разделяющей нас пропасти.  В его опущенных руках отчетливо вижу длинную, перепачканную густой темной кровью строительную арматуру, с конца которой на коврик медленно капает багровая жидкость. На его бледном лице застыла безумная, пугающая улыбка.  Кислород в моих легких мгновенно заканчивается, а тело сковывает абсолютный, глухой паралич. Горло пережимает спазмом, не давая закричать. Марк делает уверенный шаг вперед, переступая порог моей квартиры, и этот шаг отзывается в моей голове грохотом ломающихся ребер. С огромным трудом отрывая ноги от пола, начинаю в панике пятиться назад по коридору. Руки сами взлетают вверх, судорожно закрывая лицо ладонями, пряча меня от этого кошмара наяву.  Внутри загорается одна-единственная, кристально чистая и страшная мысль: это всё. Это мой последний день. Он вырежет на моем теле те же уродливые слова. — Макс! Максим! — кто-то зовет меня издалека, пробиваясь сквозь плотный слой белого шума в ушах. Голос звучит глухо, будто из-под толщи воды, и я не могу разобрать, кому он принадлежит — Демону, Марку или парню из портового переулка. Но сознание окончательно плывет, отказываясь цепляться за реальность. Пульс поднялся слишком высоко, переходя все мыслимые границы, грудную клетку разрывает изнутри от бешеного ритма. Всё тело начинает крупно, неуправляемо трясти, словно в лихорадке, суставы выламывает от напряжения.  Перед глазами стремительно темнеет, стирая очертания коридора, а в следующую секунду острая, резкая и совершенно невыносимая боль тисками сдавливает сердце.  Терпеть её, дышать сквозь нее или бороться становится физически невозможно. Опорные точки исчезают одна за другой, я окончательно теряю равновесие и начинаю падать спиной назад, в глухую, спасительную свободу обморока.

***

Темнота отступает неохотно, какими-то рваными набегами, словно редкая волна во время затяжного шторма. ~Человеческий разум устроен странно: он цепляется за небытие до последнего, зная, какая лавина реальности обрушится на него после пробуждения.~ Первое, что возвращается в сознание — это звук. Отдаленный, монотонный гул в ушах, сквозь который лениво пробивается мерное, бездушное тиканье часов где-то на периферии. ~Забавно, но время идет, ему плевать на чужие трагедии.~ Резко распахиваю глаза и тут же зажмуриваюсь от режущей остроты искусственного света. Виски пульсируют тупой, неприятной болью, вызывая мгновенное головокружение. Во рту сухо, язык кажется шершавым песком, а к горлу всё еще подступает застарелая, горькая тошнота — извечный спутник моего страха. Пытаюсь пошевелиться, но тело словно залили бетоном, каждая мышца ноет от дикого, изнуряющего перенапряжения, будто я всю ночь бежал по той самой промзоне.  Снова пробую открыть глаза, но на этот раз действую осторожно, медленно, по миллиметру, заставляя зрение сфокусироваться. Ловлю расплывчатым взглядом знакомый потолок с трещинкой у карниза, старую люстру, угловатые очертания книжного шкафа. Значит, я дома. В своей личной крепости, которая так легко дает осечку. ~Но как я оказался на диване, да еще и завернутый в тёплый шерстяной плед, если сознание начало пропадать, когда я стоял в коридоре? Где пролегает та невидимая черта, разделяющая объективную реальность и изломы моей собственной психики?~ От этих мыслей живот мгновенно стягивает ледяной жгут паники. Кадры недавнего кошмара тут же начинают лететь перед глазами с быстротой старой киноленты: портовый сон, душный коридор, открытая дверь, Марк. Обезумевший, дикий взгляд его двухцветных глаз и такая же ломаная, пугающая улыбка. И арматура, с которой на коврик капала темная, густая кровь. ~Это было правдой? Или я просто застрял в промежуточном состоянии, когда сон просачивается в реальность, отравляя ее? Возможно, всё, что я вижу — лишь галлюцинации моего больного, изъеденного паранойей сознания? Совсем теряюсь в лабиринтах собственного безумия. На сколько еще меня хватит, прежде чем стены окончательно сомкнутся?~ Но осязаемое чувство, что он действительно переступил порог, не покидает меня. Мне нужно проверить входную дверь. Очень нужно убедиться, что замок закрыт, что барьер между мной и внешним миром еще цел. Начинаю приподниматься на локтях, преодолевая сопротивление собственного тела, но оно не слушается — в нем совершенно не осталось сил, словно всю мою энергию без остатка выпила эта ментальная вспышка. И в этот момент улавливаю тихие звуки шагов, доносящиеся со стороны кухни.  Замираю. Впечатываюсь лихорадочным взглядом в дверной проем. Шаги приближаются, становясь отчетливее, дыхание застревает в груди, и в комнату медленно входит Марк. ~Значит, это было по-настоящему. Я видел не галлюцинации. Зверь внутри моей квартиры.~ Сердце снова делает болезненный, судорожный кувырок, готовое оборваться и затихнуть навсегда. Судорожно пытаюсь отыскать взглядом хоть какие-то кровавые следы на полу, на его одежде, но их нет. На нем обычная, чистая бежевая футболка, и никакого оружия в руках — только простая белая кружка, от которой тонкими струйками поднимается едва заметный пар, пахнущий чем-то травяным.  Но когда Марк переводит на меня свой двухцветный взгляд, в котором лазурь и гроза сейчас перемешаны со странной, глубокой и болезненной тревогой, невольно сжимаюсь в беззащитный комок. Сползаю к самой спинке дивана, забиваясь в угол, и испуганно закрываю голову руками, ожидая неминуемого удара. — Макс... Господи, тише. Пожалуйста, не бойся меня. Голос Марка звучит непривычно глухо, надломленно. В нем нет и капли той привычной самоуверенности или давящего превосходства, от которого я всегда инстинктивно пытался сбежать. Но для моего израненного сознания этот голос — детонатор.  Вжавшись в самый угол дивана так, что деревянный каркас больно, до синяков врезается в лопатки, продолжаю судорожно закрывать голову руками. Мой разум — это комната с кривыми зеркалами, и я всё еще жду, что прямо сейчас эта невинная белая кружка в его пальцах превратится в кусок ржавого железа, а бежевая ткань его футболки пропитается моей собственной кровью. Судорожно, со свистом втягиваю сквозь зубы сухой воздух, но легкие словно склеились изнутри. Перед глазами всё еще плывут багровые, маслянистые круги, а в ушах набатом стучит тот самый, десятилетней давности, булькающий хрип из переулка. — Не подходи... — вырывается из моего пересохшего горла сиплый, едва различимый полушепот-полувыкрик. Пальцы, прижатые к лицу, крупно, неуправляемо дрожат. — Не трогай меня. Уходи. Уходи! Марк замирает в двух шагах от дивана, словно наткнувшись на невидимую стену. Слышу, как он аккуратно, стараясь не делать ни одного резкого движения, опускает кружку на журнальный столик. Раздается негромкий, глухой стук керамики о дерево, и этот подчеркнуто обыденный, мирный звук на короткую секунду выбивает меня из колеи зацикленного безумия. — Макс, посмотри на меня, — его тон ровный, пугающе осторожный, каким обычно говорят с тяжелобольными или теми, кто уже занес ногу над краем крыши. — Посмотри. Я не трону тебя, обещаю. Медленно, преодолевая невыносимое, почти физическое сопротивление собственного страха, чуть раздвигаю пальцы и смотрю на него сквозь эту узкую щель, словно через амбразуру.  Марк стоит, опустив руки и развернув ладони вперед — беззвучный, древний жест капитуляции, показывающий, что он пуст и неопасен. Но его двухцветный взгляд, где лазурь сейчас испуганно замерла под натиском грозовой стали, намертво прикован ко мне.  На его лице нет и следа той безумной, торжествующей улыбки из моего видения. Вместо нее — мертвенная бледность, резкие тени под глазами и какая-то искренняя, глубокая тоска, полностью ломающая его холодный мраморный профиль. — Ты... ты был там, — хриплю в ответ, чувствуя, как по шее катится капля пота. Мой собственный голос кажется мне чужим, сорванным, а разум окончательно плывет, отказываясь фильтровать то, что срывается с языка. — В порту… и здесь, в коридоре… ты держал… арматуру. Ты… собирался сделать то же самое… со мной… Марк на мгновение прикрывает глаза, и на его лице отражается такая невыносимая, острая боль, будто я ударил его наотмашь по открытой ране. Когда он снова смотрит на меня, лазурь в его глазе кажется совсем прозрачной, водянистой. — Нет, Макс, — тихо, но удивительно твердо говорит он, качая головой. — У меня не было с собой ничего, я тебя не трогал. Ты упал прямо в коридоре, как только открыл дверь. Перевожу затуманенный взгляд на его чистые, без единого пятнышка руки, затем на столик, где мирно дымится кружка, и обратно на него. Мой рассудок трещит по всем швам, тщетно пытаясь отделить объективную реальность от тех чудовищных галлюцинаций, которыми Демон только что выжег мои мысли.  ~Наша память — самый ненадежный свидетель. Если Марк не приносил оружие... если всё это было лишь фантомом моей застарелой паранойи, то прямо сейчас я сижу перед ним абсолютно голым, вывернутым наизнанку со всем своим уродливым безумием. Я показал ему своего монстра.~ — Зачем ты здесь? — мой голос ломается, в нем в равных долях смешиваются остатки первобытного ужаса и подступающая, удушающая обречённость. — Зачем ты пришел? Он делает медленный шаг назад, сознательно увеличивая дистанцию и давая мне больше пространства для вдоха, а затем плавно садится на корточки у края столика — так, чтобы его голова оказалась ниже моей, чтобы ни единым намеком не казаться угрозой. — Я хотел извиниться за то, что произошло в парке, — негромко отвечает Марк, нервно проводя рукой по волосам. — Мне жаль, я не должен был... Но как только ты открыл дверь, ты уже едва держался на ногах. Я испугался, Макс. Правда испугался за тебя. Он осторожно протягивает руку и пододвигает кружку ближе к краю дивана. Густой, сладковатый запах теплого чая с ромашкой начинает медленно, дюйм за дюймом, вытеснять из комнаты фантомный, удушливый аромат железа и сырой портовой земли. — Выпей, — тихо просит Марк, не сводя с меня своего странного, почти гипнотического взгляда. И в этот момент внутри меня происходит тихий, но сокрушительный тектонический сдвиг. Разум всё еще бьется в истерике, кричит, что этот человек — олицетворение моего главного кошмара, символ насилия. Страх никуда не уходит, он пульсирует в поджилках, умоляя бежать.  Но поверх этого страха, вопреки всей логике, здравому смыслу и инстинкту самосохранения, начинает разливаться пугающее, запредельное спокойствие. Это странное, болезненное противоречие парализует: мне до ужаса страшно находиться с ним в одной комнате, знать, на что способны эти руки, и в то же самое время присутствие Марка приносит такое колоссальное облегчение, что у меня подкашиваются ментальные опоры.  Тот, кто теоретически мог бы уничтожить меня, сейчас сидит у моих ног, охраняя мой покой от моего же собственного демона. Какая извращенная ирония судьбы. В его тяжелом, грозовом силуэте вдруг нахожу то, чего искал последние несколько лет — абсолютную, монолитную защищенность.  Рядом с ним мир больше не кажется таким шатким. Мой личный ужас стал моей единственной крепостью, и от этого осознания хочется одновременно плакать и наконец-то, впервые закрыть глаза и просто дышать. — Тебя всё еще трясет, — шепчет он, и эта лазурная буря в его глазах сейчас кажется мне самым безопасным местом на земле. Собираюсь ответить ему, но тишину комнаты, только-только начавшую обретать хрупкое равновесие, бесцеремонно взрывает телефон на журнальном столике. Он начинает усиленно, надрывно вибрировать, дребезжа корпусом о деревянную поверхность.  Этот звук в моей нынешней реальности кажется едва ли не физическим ударом. Медленно, преодолевая сопротивление всё еще непослушного тела, спускаю ноги с дивана. Каждое движение дается с трудом, словно я продираюсь сквозь болото. Беру пластик в руки. На экране ломаными белыми буквами высвечивается одно-единственное слово: «Отец». Внутри всё мгновенно покрывается тонкой коркой льда. Извечный триггер, способный в секунду разрушить любую, даже самую прочную ментальную защиту.  Кидаю затравленный, растерянный взгляд на сидящего совсем рядом Марка, чья лазурно-грозовая бездна глаз внимательно отслеживает каждое мое микродвижение, и дрожащим пальцем принимаю звонок.  Прижимаю трубку к уху, заранее зная, что этот мост сожжен уже очень давно. — Здравствуй, Максим, — серьезным тоном, не терпящим возражений, чеканит голос на том конце провода. От этого тембра по спине пробегает привычная с детства, парализующая судорога. — Спрашивать, как у тебя дела, я, разумеется, не буду. — Тогда зачем звонишь? — интересуюсь у него, из последних сил вцепившись пальцами в телефон, стараясь выровнять дыхание и сделать голос максимально бесстрастным, без эмоциональным, чтобы не выдать дрожь. — Сказать, что глубоко разочарован в тебе. Хотя нет, я, конечно, никаких иллюзий и надежд на твой счет никогда не питал, — в трубке раздается его короткий, расчетливый смешок, бьющий наотмашь. — Я всегда открыто говорил, что ты вырастешь никчемной пародией на нормального человека. Но то, что ты вытворил недавно… тем более перед Мариной… Ты снова умудрился позорить мое имя, растаптывать его в грязи. Он на секунду делает театральную паузу в своем монологе, словно давая мне возможность глубже захлебнуться этим ядом. Молча выслушиваю его, не в силах вставить ни слова. Губы словно склеились, а грудную клетку сдавило железным обручем.  Краем глаза отмечаю, как левая нога начинает мелко, судорожно трястись, а комната перед глазами снова пускается в пляс, медленно заходясь в быстром, зловещем кровавом водовороте. Стены опять начинают окрашиваться в багровые очертания портового переулка.  По старой, уродливой привычке начинаю кусать заусенцы на больших пальцах, раздирая кожу, чтобы через физическую боль хоть как-то отвлечься от этого нарастающего наваждения. И тут же чувствую, как мою израненную, судорожно сжатую ладонь аккуратно, но удивительно уверенно берет Марк. Его пальцы ласково переплетаются с моими, прерывая этот процесс саморазрушения.  Он мягко, но весомо укладывает наши соединенные руки на мою бьющуюся в дрожи ногу, накрывая ее своим теплом и силой, физически останавливая это рваное, неконтролируемое дерганье.  И это срабатывает. Сумасшествие внутри, этот безумный хор голосов и воспоминаний, немного утихает, отступая под давлением его ладони. — Я столько сил и ресурсов в тебя вложил, — безжалостно продолжает отец, не подозревая, какая драма разворачивается на другом конце провода, — а ты каждый раз умудряешься падать всё ниже и ниже. Тебя уже даже пародией назвать язык не поворачивается, ты и этого звания не заслуживаешь. Знаешь, лучше бы твоя сумасшедшая мамаша тогда забрала тебя с собой. Абсолютно всем в этой жизни стало бы легче. Он заканчивает свою очередную показательную тираду и, даже не дождавшись ответа, сухо отключается. В трубке раздаются короткие, монотонные гудки. Продолжаю неподвижно держать потяжелевший телефон возле уха, глядя в одну точку перед собой. Вокруг словно выключили звук. Я больше не обращаю внимания на то, что происходит в комнате, на мягкий свет, на тепло руки Марка — всё это меркнет.  В голове на оглушительном повторе крутятся его последние слова. Лучше бы забрала с собой. Всем было бы легче. Никчемный.

— А ведь он абсолютно прав, Максим, признай это, — в этой звенящей тишине комнаты снова просыпаются навязчивые мысли, обретая голос. — Ну же, давай сделаем ему и всем остальным одолжение? Тебе ведь всё равно больше нечего терять, Максим. Хватит мучить себя, хватит цепляться за эту жалкую жизнь. Освободись наконец. Просто сдайся.

Не могу больше это слышать. Выносить это ментальное насилие становится физически невозможно.  Рывком, словно меня подбросило пружиной, поднимаюсь с дивана, выбивая свою ладонь из хватки Марка. Запускаю пальцы глубоко в волосы, сжимая их у самых корней до искр из глаз, и зажмуриваюсь.  Мне безумно трудно сосредоточиться на реальности, когда перед глазами всё искажается, ломается и течет грязными багровыми пятнами. Сердце начинает учащенно, панически биться, ударяя в ребра, пытаясь выбраться наружу. Паника накрывает моментально, удушающей волной, лишая возможности сделать хотя бы один полноценный вдох. — Макс… — сквозь этот оглушительный шум в ушах слышу низкий голос Марка. Резко оборачиваюсь к нему, тяжело дыша, готовый увидеть всё что угодно. Он медленно поднимается со своего места. На его лице нет угрозы — только бесконечная, ломающая его холодность обеспокоенность.  Марк делает один быстрый, уверенный шаг ко мне и, не давая опомниться или сбежать, решительно утягивает в крепкие, непреклонные объятия. Он прижимает меня к себе так сильно, словно пытается буквально склеить мои рассыпающиеся на куски мысли. И в эту секунду весь этот кошмарный мир вокруг замирает.  Внутренние помехи, терзавшие меня последние минуты, стремительно затихают, как выключенное радио.  Багровая темнота и ледяные слова отца отступают, растворяясь в небытии, а их место в моем сознании заполняет чистый, благоговейный свет.  Внутри с грохотом обрушивается колоссальная волна облегчения, смывая остатки паники. Мне становится необычайно, до глухоты в ушах легко.  Больше не думая ни о подвохах, ни о прошлом, ни о том, кем Марк был для меня раньше, не задумываясь утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, прячась в плече и прижимаясь к нему всем телом, ловя каждую каплю этого спасительного тепла. — Всё хорошо, — тихо шепчет мне Марк, и его горячая ладонь начинает медленно, размеренно гладить меня по напряженной, вздрагивающей спине. — Всё уже хорошо, слышишь? Это всего лишь игры твоего разума. Они не причинят тебе вреда. Я здесь. — Я так устал… — обессиленно, по-детски жалко скулю ему в плечо, чувствуя, как последние силы окончательно покидают мои колени. — Зачем ты вообще появился в моей жизни? С тобой всё… стало только хуже. — Прости, Максим, — продолжая монотонно, убаюкивающе гладить меня по спине, едва слышно шепчет он над самым моим ухом. — Я не мог поступить по-другому, у меня просто не было выбора. Но давай сейчас не будем об этом, ладно? Не думай ни о чем. Ты слишком истощен. Хочешь… хочешь, позвоню Лёни? Пусть приедет, побудет с тобой. — Нет, не хочу, — глухо отвечаю, еще сильнее сжимая пальцами ткань его бежевой футболки. Делаю глубокий вдох, впитывая этот странный, успокаивающий аромат свежего дождя и сладковатых лилий, который теперь ассоциируется у меня исключительно с безопасностью, и чувствую, как мое тело окончательно расслабляется, обмякая в его руках.  Весь этот мир за стенами квартиры может катиться к черту. Прямо сейчас мне нужно только одно. — Хочу, чтобы ты остался… — выдыхаю в его шею. — Останусь, — тихо, но с абсолютной, уверенностью успокаивает меня Марк, еще крепче прижимая к себе. — Я никуда не уйду, Макс. ••••••••••••••••••••• Видео-сцена с Марком уже в тгк: https://t.me/slashpartyk Ссылка в примечании:)