Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

В приемной, у двери кабинета Хвана, на отдельной тумбе стояла кофемашина. Итальянская, с рычагами, манометрами и хромированными деталями, которые Светлана Петровна натирала до зеркального блеска каждую пятницу. Хван купил ее пять лет назад, после того как очередная дешевая капельная сдохла в самый неподходящий момент — перед приходом важного клиента, которому следовало предложить кофе, чтобы разговор шел мягче. С тех пор кофемашина работала как часы. Хван научился варить на ней идеальный эспрессо, потом латте, потом капучино с такой пенкой, что даже Светлана Петровна, равнодушная к кофе, однажды попросила сделать и ей — «чисто посмотреть на красоту». Хван не был кофейным снобом. Просто если уж делать, то делать хорошо. Как с гробами, как с документами, как с организацией выезда. Качество — единственное, что остается, когда всё остальное уже перестает что-либо значить. В первое утро после переезда Лебедева Хван сварил себе двойной эспрессо, сел за стол и открыл ежедневник. Ровно в восемь двадцать дверь в приемную открылась, и в проеме показалась голова. — Доброе утро, — сказал Кирилл так, будто они уже сто лет так жили. — Кофе можно? Свой в офисе не нашел. Хван поднял глаза. Кирилл уже был в приемной, уже стоял у кофемашины и уже смотрел на нее с тем деловитым интересом, с каким люди смотрят на чужую технику, если собираются воспользоваться ею без особых церемоний. — Можно, — сказал Хван. Отказывать в такой мелочи значило бы превращать утро в неловкую сцену с границами, которых Кирилл все равно не понял бы с первого раза. Проще было разрешить и закончить на этом. — Спасибо, спаситель, — Кирилл уже открывал ящик, где лежали зерна и сахар. — О, нормальная машина. У моего знакомого в агентстве такая же стоит. Там пенка получается... В первый день он, впрочем, повозился с ней дольше, чем хотел показать: дважды нажал не ту кнопку, чертыхнулся себе под нос, потом все-таки разобрался с рычагом и паром. Хван слышал это краем уха, но не вмешивался. Через несколько минут в приемной запахло кофе — густым, плотным, с ореховой горечью. Потом запах стал мягче: значит, Кирилл все-таки взбил молоко как надо. Еще через минуту тот появился в дверях кабинета с кружкой, на поверхности которой белела пышная пенка, посыпанная корицей из баночки, которую Хван держал рядом с кофемашиной. — Вы не представляете, — сказал Кирилл, прихлебывая, — какой вчера был день. Хван представлял. Вчера он видел из окна, как со двора укатил микроавтобус с аниматорами. Но вслух сказал: — Не представляю. Кирилл сел на стул у стены, вытянул длинные ноги, откинулся. Пил кофе мелкими глотками, явно смакуя пенку. Хван заметил, что на верхней губе у него осталась полоска корицы, и Кирилл тут же слизнул ее, даже не заметив. — Свадьба в Лужниках, — говорил он быстро, с жестами, чуть не расплескивая кофе. — Невеста решила, что вместо обычного выхода будет флешмоб с подружками. Под «Руки Вверх». Всё бы ничего, но подружки ни разу не пришли на репетицию. Вообще. И в день свадьбы выясняется, что они не знают движений. А невеста уже в истерике. И я стою и думаю: либо сейчас на ходу собираю новый номер, либо свадьба превращается в катастрофу. Он сделал паузу, покосился на Хвана. — Не в вашем профессиональном смысле катастрофу. Без обид. Хван не обиделся. Он вообще не видел здесь повода для обиды. Свадьбы и похороны были просто разными видами мероприятий, в которых кто-то обязан оставаться вменяемым. — Что вы сделали? — спросил он. Сам не зная зачем. — Да ерунда, — Кирилл махнул рукой. — Сказал, что танец теперь в стиле свободной импровизации. Выключил верхний свет, включил софиты, пустил дым. Подружки просто покачались под музыку, никто ничего не понял, невеста счастлива. Главное — чтобы картинка была красивой. Движения всё равно никто не запоминает. Он допил кофе и поставил кружку на край стола Хвана, прямо на папку с договорами. Хван молча переставил кружку на подставку. Кирилл этого даже не заметил: его внимание уже ушло к вазочке с печеньем на столике у входа. — О, а это можно? — Можно, — сказал Хван. Печенье было для клиентов. Для людей, которым в минуту горя предлагали чай или кофе и к которым полагалось что-то простое и свежее — не ради уюта даже, а ради приличия. Вазочка всегда стояла полной. Печенье — обычное, песочное — Хван менял раз в три дня, даже если никто не брал. Если человек всё же решался взять, оно должно было быть свежим. Кирилл взял два печенья. Съел одно, надкусил второе, задумчиво пожевал. — Суховато, — сказал он. — Песочное, — ответил Хван. — Как сухарь. — Для клиентов. Кирилл посмотрел на него, потом на печенье, потом снова на Хвана. Улыбнулся своей быстрой, хитрой улыбкой. — Для клиентов, значит. А я кто? — Сосед. — Сосед тоже человек, — сказал Кирилл, доел печенье и стряхнул крошки с футболки себе в ладонь, а не на пол. — Спасибо. У меня сегодня встреча с флористами. Если они опять привезут розы не того оттенка, я их убью. В смысле — уволю. Ну, вы поняли. Он засмеялся, махнул рукой и выскочил за дверь. Хван остался один. Посмотрел на вазочку — печенья стало на два меньше. Посмотрел на подставку с кружкой. На папку, которую пришлось спасать от кофейного кольца. Встал, отнес кружку в мойку, вытер обложку и вернулся к столу. В девять пришла Светлана Петровна, переоделась в приемной, включила компьютер. — Роман Юрьевич, в вазочке уже не хватает печенья. Кто-то заходил? — спросила она из приемной. — Сосед заходил. Светлана Петровна помолчала. Потом сказала с той интонацией, которую Хван терпеть не мог — мягко-понимающей: — А, этот молодой человек из правого крыла. Да, он вчера тоже ко мне заходил. Чай попросил. Очень вежливый. Только громкий. «Вчера», — мысленно повторил Хван. Значит, и вчера успел отметиться. Просто без него. — Он что, теперь каждый день будет ходить? — спросила Светлана Петровна, и в голосе у нее прозвучало что-то вроде одобрения. Любой живой шум в офисе вызывал у нее почти умиление. — Не знаю, — сказал Хван. — Надеюсь, нет. Он ошибся. На следующее утро Кирилл появился в восемь пятнадцать. Хван только включил кофемашину, чтобы прогрелась, и еще не успел сделать себе кофе. Кирилл вошел без стука, как будто уже включил это место в свой внутренний маршрут, увидел, что машина прогревается, и потер руки. — О, успел, — сказал он. — Вы какой будете? — Эспрессо. — Тогда я латте, — Кирилл уже доставал из шкафчика свою кружку, которую принес накануне и оставил в приемной. Белую, с надписью: «Лучший ведущий года». — С корицей, как вчера. Хван несколько секунд смотрел на него. Потом молча занял место у машины и сварил сначала эспрессо себе, потом латте Кириллу. Не потому, что обязан. Просто если уж машина разогрета, проще сделать нормально самому, чем потом смотреть, как тот опять оставит кружку где попало и засыплет тумбу корицей. — Спасибо, спаситель, — сказал Кирилл, принимая кружку обеими руками и вдыхая запах. — Вы знаете, вчера на встрече с флористами... Он рассказывал. Хван слушал краем уха, делая вид, что читает договор. Флористы привезли розы цвета «уставший лосось», хотя должны были привезти «пыльную розу», и разница, по словам Кирилла, была принципиальной: «уставший лосось» на фото смотрится дешево, а «пыльная роза» — тренд сезона. Кирилл спорил с ними полтора часа, в итоге они согласились всё заменить, но добавили в смету тысячу за срочность. Теперь клиентка не хочет доплачивать, а выкручиваться опять ему. — И вот сижу я вчера в одиннадцать ночи, — говорил Кирилл, доедая уже третье печенье из вазочки, — и думаю: ну зачем мне всё это? Зачем мне эти розы? Зачем мне эта свадьба? Мог бы просто сидеть дома, пить чай, смотреть сериал. Но нет. Я же творческий человек, мне надо, чтобы было красиво. Он вздохнул. Потом заметил коробку конфет рядом с кофемашиной — подарок от клиента, «Ассорти» в золотой упаковке. Хван сладкое почти не ел; такие вещи обычно доставались Светлане Петровне или водителям. — А конфеты можно? — Можно, — сказал Хван. Кирилл взял одну, потом вторую. Третью все-таки не взял — повертел в пальцах и положил обратно. Развернул первую, отправил в рот. — Трюфель. Вы сладкое не любите? — Не люблю. — А что любите? — Тишину, — сказал Хван, надеясь, что это прозвучит как намек. Кирилл либо не услышал, либо услышал и предпочел сделать вид, что нет. — Тишина — это хорошо, — согласился он, жуя конфету. — Я тоже люблю тишину. После свадьбы, когда все разъедутся, сажусь в машину и просто молчу. Иногда час. Иногда два. Водитель уже знает, не лезет. Сказал он это без обычной трескотни, почти спокойно. Хван посмотрел на него внимательнее. Под глазами тени. Пальцы на кружке чуть подрагивают — от кофеина, усталости или и того и другого. Шея тонкая, ключицы торчат из выреза футболки. «Живет в режиме самоуничтожения», — подумал Хван. И тут же одернул себя. Не его дело. — Ладно, — Кирилл допил кофе, схватил на выходе еще одно печенье. — Спасибо, Роман Юрьевич. Вы мой персональный кофе-пойнт. Я вам должен. — Не должны, — сказал Хван. — Должен, — Кирилл улыбнулся и подмигнул. — Я вам как-нибудь организую праздник. Бесплатно. Такого вы точно не видели. Он выскочил за дверь, оставив после себя запах кофе, корицы и дешевого табака, которым, кажется, перебивал усталость между мероприятиями. Хван сидел за столом и смотрел на вазочку, где осталось шесть печений из десяти. На коробку конфет, из которой исчезли две штуки. На кружку с надписью «Лучший ведущий года», которую Кирилл на этот раз поставил не на папку, а просто мимо подставки. Он взял кружку, отнес в мойку. Вытер капли с тумбы. Вернулся к столу. В девять пришла Светлана Петровна. — Роман Юрьевич, в вазочке опять печенья меньше, — сказала она из приемной. — Сосед заходил. — А конфеты? — Тоже. Светлана Петровна помолчала. Потом сказала: — Может, купить печенье помягче? То, которое для клиентов, всё-таки суховатое. Молодой человек, видимо, любит сладкое. Хван поднял глаза. — Не надо. Печенье для клиентов. Если ему нужно другое — пусть покупает сам. Он сказал это твердо, как окончательное решение. Светлана Петровна кивнула и к теме больше не возвращалась. На третье утро Хван приехал к восьми. Сварил себе эспрессо, сел за стол. В восемь двадцать, как по расписанию, открылась дверь. — Доброе утро, — сказал Кирилл. Голос был хрипловатым, без обычного задора. Он вошел в приемную, но на этот раз не двинулся сразу к кофемашине. Остановился у порога, провел рукой по лицу. Под глазами были уже не тени, а полноценные мешки. Футболка мятая, джинсы в пятнах, волосы торчат так, будто он спал где придется. — Вы как? — спросил Хван. Не потому, что особенно хотел знать. Просто любой взрослый человек спросил бы, увидев другого в таком виде. — Вчера... — Кирилл открыл рот, закрыл, потом усмехнулся. — Вы «Горько!» смотрели? — Нет. — И правильно. У меня вчера было хуже. Но это ничего. Это весело. Хван смотрел на него молча. Человек, который считает свадебный срач весельем. Человек, который, судя по виду, вчера разруливал что-то такое, что даже его батарейки наконец сели. Человек, который стоит в приемной похоронного бюро в восемь утра, мятый, голодный, на кофеиновом донышке — и говорит «весело». — Садитесь, — сказал Хван. — Я сварю. Кирилл сел на стул у входа и на секунду прикрыл глаза. Может, на две. Хван не считал. Он сделал латте — с пенкой, с корицей. Поставил перед ним кружку. — Пейте. Кирилл открыл глаза, взял кружку. Пил медленно, уже не обжигаясь. Молчал. Хван тоже молчал. Тишина в приемной была странной — без обычной болтовни, без треска жестов, без звона чужого веселья. Просто двое мужчин, кофе и утро. — Спасибо, — сказал Кирилл, допив. Голос стал ровнее. — Пойду. У меня сегодня выходной. — Выходной? — переспросил Хван. Он почему-то действительно не представлял Кирилла в выходной. Как пингвина в пустыне. — Ага. Скажу, что болею. А сам посплю. Дома. Он встал, поставил кружку на подставку — в этот раз правильно. Посмотрел на вазочку с печеньем. Не взял. На коробку конфет — тоже нет. — Роман Юрьевич, — сказал он уже в дверях. — Я вас не напрягаю? С этими утренними визитами. Скажите, если что. Я пойму. Хван посмотрел на него. На тонкую шею. На мешки под глазами. На пальцы, которыми тот держался за косяк, будто это и правда помогало стоять ровно. — Не напрягаете, — сказал Хван. И подумал: вот блядь. Потому что это была правда. И потому что впервые он не почувствовал, что отвечает из одной только вежливости. Кирилл кивнул, слабо улыбнулся и вышел. Хван остался один. Посмотрел на вазочку с твердым печеньем, которое Кирилл больше не брал. На коробку конфет. На кофемашину, стоявшую на тумбе и поблескивавшую хромом. Потом встал, открыл шкаф, где держал еду для себя — на случай ночных дежурств и длинных смен. Достал пачку мягкого печенья, которое покупал для себя. Посмотрел на нее. И убрал в ящик стола. Не для клиентов. Просто чтобы сосед перестал таскать клиентское. Сел, открыл ежедневник. Записал: «Купить печенье мягкое. И кофе — зерна заканчиваются». Светлана Петровна пришла в девять. В приемной пахло кофе, корицей и чем-то новым, чужим, но уже почти привычным. — Роман Юрьевич, а сегодня печенье на месте. Сосед не заходил? — сказала она, заглядывая в кабинет. — Заходил, — ответил Хван, не поднимая головы. — Но печенье не трогал. — А почему? Хван помолчал. Потом сказал: — Потому что оно твердое. Светлана Петровна ничего не сказала. Только улыбнулась той понимающей улыбкой, которую Хван ненавидел больше всего на свете. Он не стал объяснять, что печенье в ящике не для Кирилла. Что он вообще не собирается поощрять ежедневные вторжения, этот беспредел и полное отсутствие границ. Он просто сидел и думал о том, что завтра Кирилл, скорее всего, снова придет. И что завтра в ящике будет мягкое печенье. И что это, разумеется, ничего не значит. Совсем ничего. Абсолютно.