Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хоронили важного чиновника. Сердечный приступ, значилось в свидетельстве. Хван, который за пятнадцать лет научился отличать естественную смерть от той, которой слегка «помогли», имел на этот счет собственное мнение. Чиновник хапал. Хапал много, хапал жадно, хапал и ртом, и жопой, как выражались люди, которым положено знать такие подробности. Рано или поздно это должно было закончиться. Закончилось сердечным приступом в собственном кабинете, в окружении документов, которые теперь будут перебирать уже другие люди. Хвану было плевать на причины. Он отвечал за организацию. Заказчик — семья, официальная. Вдова, женщина лет пятидесяти пяти, упакованная в черный кашемир и злость, попросила: «Всё чинно, без апломба, без этого цирка, который он так любил». Хван понял. Он вообще быстро понимал таких клиентов. Умерший, судя по всему, любил шумные мероприятия. Вдова — нет. Вдова, похоже, много чего не любила, включая самого покойного, но это уже не имело значения. Хван решил присутствовать лично. Не потому, что боялся, будто водители или Светлана Петровна что-то напортачат. А потому, что чиновник был серьезным. Не первый уровень, не федеральный, но в городе — фигура. Таких провожают с оглядкой. Если что-то пойдет не так, не простит никто. Ни семья, ни те, кто, возможно, приложил руку к «сердечному приступу». Хван предпочитал контролировать такие процессы сам. На Ваганьковском моросил дождь. Сентябрьский, мелкий, противный, который пробирается под воротник и делает лицо мокрым, даже если стоишь под тентом. Хван стоял в стороне от основной группы, в черном пальто, с зонтом, который не раскрыл — не любил зонты. Капли скатывались по плечам, он не замечал. Процессия была небольшой. Вдова, двое взрослых сыновей, несколько коллег в строгих костюмах, пара охранников на периметре. Никаких венков с лентами «От коллектива», никаких оркестров. Тихо. Чинно. По-деловому. Хван наблюдал за всем с расстояния. Водители правильно поставили катафалк, могильщики работали чисто, священник — нанятый, между прочим, по настоянию вдовы, хотя покойный, говорили, в церковь ходил редко, — бубнил положенное. Хван мысленно ставил галочки: всё идет по плану. Потом появилась она. Хван заметил ее первым — потому что привык замечать всё, что нарушает порядок. Женщина лет тридцати, в длинном черном платье, которое стоило, наверное, как три его костюма, с лицом, пытавшимся быть скорбным, но получавшимся скорее истеричным. Она шла быстро, и высокие каблуки вминались в мокрую землю. В руках — букет алых роз. «Ну, — подумал Хван. — Началось». Он не делал ничего. Не его цирк. Не его обезьяны. Женщина подошла к группе, встала напротив вдовы. Сыновья напряглись, охранники сделали шаг вперед, но вдова подняла руку — жестом, который не терпел возражений. — Вы кто? — спросила вдова. Голос был спокойным, холодным, как вода в ноябре. — Вы знаете, кто я, — ответила женщина. Голос дрожал, но держался. — Знаю, — сказала вдова. — А здесь вы что забыли? — Я пришла проститься. — Прощались бы, пока он был жив. А теперь — идите. Не позорьтесь. — Я имею право... — Вы не имеете ничего. — Вдова шагнула вперед, и Хван, который видел много скорбящих, вдруг понял, что эта женщина сейчас не скорбит. Она вообще не скорбела. Она была в ярости пятнадцать лет, и сегодня был день, когда ярость можно было выплеснуть легально. — Вы были его игрушкой. Игрушки на похороны не приходят. Уходите. Пока я не позвала охрану. Женщина побледнела. Букет роз дрожал в ее руках. Сыновья стояли молча, с каменными лицами. Коллеги отводили глаза. Священник продолжал бубнить, делая вид, что ничего не происходит. — Он любил меня, — сказала женщина тихо. — Он любил себя, — отрезала вдова. — А вас... вас он любил, пока вы были молодой. Теперь вы уже не такая молодая. Идите. Не позорьтесь. Женщина развернулась и ушла. Быстро, почти побежала, высокие каблуки скользили по мокрой траве. Букет она бросила прямо на дорожку. Красные розы на сером гравии — Хван отметил картинку. Хорошая. Контрастная. Через минуту ее уже не было видно. Вдова выдохнула, одернула кашемировое пальто, кивнула священнику: — Продолжайте. Хван стоял в стороне, не двигаясь. Всё, что произошло, укладывалось в его картину мира ровно на сто процентов. Люди, деньги, измены, ненависть, которая переживает любовь, и похороны, на которых всё это вылезает наружу, как черви из перевернутого камня. Он видел такое не раз. Не впервые любовница приходит на похороны. Не впервые вдова выпроваживает ее. Всё штатно. Штатно не было только собаки. Он заметил ее позже, когда все разошлись. Процессия закончилась, вдова уехала на черном «Мерседесе», сыновья за ней, коллеги рассосались по машинам. Хван остался, чтобы проконтролировать завершение работ: могильщики должны были засыпать яму, установить временный крест, убрать инвентарь. Он стоял под деревом, смотрел на свежий холмик, думал о том, что надо позвонить Павлу Сергеевичу по поводу двенадцатого участка, когда услышал тихий скулеж. Сначала подумал — показалось. Кладбище, ветер, дождь: звуки смешиваются. Но скулеж повторился, и Хван пошел на звук. Собака сидела у могилы. Прямо у свежего холмика, на мокрой земле, привязанная поводком к временной оградке. Большая, черная, с жесткой шерстью, которая сейчас висела сосульками от дождя. Ризеншнауцер. Сука, судя по всему. Сидела смирно, не дергалась, только скулила тихо, глядя на могилу глазами, в которых не было ничего, кроме непонимания. Хван подошел ближе. Собака посмотрела на него, но не зарычала. Только прижала уши и сжалась, как будто ждала, что сейчас и он ее прогонит. На ошейнике был адресник. Хван нагнулся, прочитал: «Аделаида». И номер телефона. Он достал телефон, набрал. Трубку взяли после третьего гудка. — Слушаю, — голос вдовы, сухой, уставший. — Беспокоит Хван Роман Юрьевич, «Ритуал». Я сегодня сопровождал церемонию. Пауза. Вдова явно не ожидала звонка от похоронщика через час после похорон. — Что-то случилось? — Ваша собака осталась на кладбище. Аделаида. Длинная пауза. Хван слышал, как на том конце кто-то говорит вполголоса, потом вдова возвращается. — Эта тварь мне на хер не нужна, — сказала она спокойно, будто обсуждала, что делать с ненужной мебелью. — Собаку любил покойный. Покойный любил ходить налево. Пусть теперь его любовница собакой и занимается. — Вы ее забирать не будете? — уточнил Хван. Голосом, в котором не было осуждения. Только факт. — Нет. И не звоните мне больше. Она бросила трубку. Хван убрал телефон. Посмотрел на собаку. Аделаида смотрела на него снизу вверх — черная, мокрая, дрожащая. Не от холода: в такой шерсти от одного дождя не трясутся. От стресса. От того, что мир перевернулся, хозяин ушел и не вернется, а ее привязали к оградке и оставили. Дождь усилился. Капли барабанили по листьям, по временному кресту, по спине Хвана, по черной шерсти Аделаиды. Могильщики закончили работу, собрали инструмент, смотрели на Хвана вопросительно. — Роман Юрьевич, мы всё, — сказал старший. — Может, помочь с... — Не надо, — сказал Хван. — Забирайте машину, я сам. Могильщики уехали. Хван остался на кладбище один, если не считать собаку, несколько тысяч покойников и дождь, который, казалось, только набирал силу. Аделаида сидела и смотрела на него. Не лаяла, не тянула поводок. Просто сидела, большая, черная, с умными глазами, которые, казалось, понимали больше, чем хотелось бы. Хван вздохнул. Он не заводил собак. Не потому, что не любил — просто никогда не заводил. Работа, график, ночные выезды, квартира на двадцатом этаже — не лучший набор для крупной собаки. Тем более для ризеншнауцера, которому нужны прогулки, движение, внимание. У Хвана не было ни времени, ни желания. Но оставить ее здесь... на кладбище, привязанную к могиле, под дождем. Пока какой-нибудь сторож не найдет и не сдаст куда придется. Или пока сама не сорвется и не побежит искать хозяина, которого уже нет. Хван представил, как она носится между могилами — мокрая, напуганная, не понимающая, куда исчез человек. Как ее потом кто-нибудь отлавливает. А дальше — как повезет. «Блядь», — подумал Хван. Он нагнулся, отвязал поводок от оградки. Аделаида не двинулась. Только подняла голову и посмотрела на него. — Пошли, — сказал Хван. И пошел по дорожке к парковке, где стоял его «Прадо». По кладбищам он на «Мерседесе» не раскатывал — для рабочих выездов был старый, но чистый и вполне приличный внедорожник. Универсальная машина: и по размытой дороге пройдет, и клиента не обидит. Он прошел шагов десять, прежде чем услышал сзади шорох лап по мокрому гравию. Аделаида шла за ним. Не на натянутом поводке — он просто держал его в руке. Она шла сзади и чуть справа, ровно на расстоянии вытянутой руки. Без команды. Без приказа. Просто шла. «Хорошая собака, — подумал Хван. — Жалко». У машины он открыл заднюю дверь, постелил на сиденье старую куртку, которая всегда лежала в багажнике. Аделаида посмотрела на сиденье, потом на Хвана. — Прыгай, — сказал он. Собака прыгнула. Сразу, без раздумий, улеглась на куртке, свернувшись большим черным клубком. И только в тепле салона начала дрожать по-настоящему — крупно, всем телом, содрогаясь от пережитого. Хван сел за руль, завел двигатель, включил печку на полную. Посмотрел в зеркало заднего вида. Аделаида лежала, положив морду на лапы, и смотрела на него. Взгляд был спокойный. Даже не благодарный — скорее доверчивый. Как будто она уже решила, что этот человек ее не бросит. «Блядь, — повторил Хван про себя. — И что я с ней делать буду?» Он выехал с кладбища, включил дворники — дождь усилился. В салоне пахло мокрой шерстью и старой курткой. Аделаида не скулила, не дергалась. Только дышала ровно, иногда по-человечески тяжело вздыхала. Хван ехал к конторе. Думал. Можно обзвонить приюты, но породистую, явно домашнюю собаку с адресником, может, и пристроят быстро. Наверное. Можно попытаться найти любовницу — если вдова не соврала и та действительно имела к собаке отношение. Можно отдать знакомым, но знакомых, которые хотят большую собаку, у Хвана не было. Можно оставить у себя, но это уже был чистый идиотизм. Он остановился на светофоре, посмотрел в зеркало. Аделаида уже не дрожала. Лежала, положив голову на лапы, и смотрела на него с таким спокойствием, будто они знакомы сто лет. Будто она всегда знала, что этот человек в черном пальто придет и заберет ее. — Не смотри на меня так, — сказал Хван вслух. Собака моргнула. Не отвернулась. Хван вздохнул и нажал на газ. У конторы он припарковался на своем месте, заглушил двигатель. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида сидела, ждала. — Выходи, — сказал Хван. Она выпрыгнула, приземлилась на мокрый асфальт, огляделась. Двор, два крыльца, вывеска «Ритуал» над левой дверью. Потом подошла к Хвану и села у его ног. — Туда, — сказал Хван, кивая на свою дверь. Аделаида пошла за ним. В тамбуре он остановился, достал ключи, открыл дверь в приемную. Светлана Петровна уже ушла — было около шести. В кабинете горел свет, который он оставил с утра. На столе — ежедневник, ручка, телефон. В вазочке — печенье. Хван прошел в кабинет, сел за стол. Аделаида вошла следом, обошла помещение по периметру, обнюхала углы, заглянула под стул, на котором обычно по утрам сидел Кирилл. Потом вернулась к столу, постояла секунду и осторожно ткнулась мордой Хвану в колено. — Ну вот, — сказал Хван собаке. — И что мне с тобой делать? Аделаида вздохнула, устроила голову у него на колене и закрыла глаза. Хван сидел, смотрел на черную голову у себя на ноге, на мокрую шерсть, которая постепенно высыхала в тепле кабинета. Потом перевел взгляд на окно. За окном моросил дождь. В правом крыле горел свет — Кирилл, наверное, опять работал допоздна. Хван положил руку на голову Аделаиды. Шерсть была жесткой, мокрой, но под ней чувствовалось тепло. Собака не дернулась, не напряглась. Просто вздохнула еще раз и затихла. — Ладно, — сказал Хван тихо. — Поживешь пока у меня. Он достал телефон, открыл заметки. Написал: «Корм для собак, миски, поводок, ошейник, подстилка, ветеринар». Потом подумал и добавил: «Игрушки». Потом подумал еще раз и написал: «Мягкое печенье для соседа». Посмотрел на список. Убрал телефон. Погладил Аделаиду по голове. В кабинете было тихо. Дождь стучал по стеклу. Собака дремала, положив голову ему на колено. И Хван, который не любил праздников, не любил шума, не любил, когда нарушают границы, сидел и думал о том, что сегодня он подобрал на кладбище чужую собаку, а завтра, наверное, купит мягкое печенье для человека, который пьет его кофе и ест его конфеты, потому что это печенье твердое, а он любит мягкое. «Ты стал мягким, Роман Юрьевич, — сказал он себе. — Совсем мягким. Как это печенье, которого еще даже нет». Аделаида во сне дернула лапой. Хван не убрал руку.