Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Доставка приехала в семь вечера. Хван уже сидел в кабинете с Аделаидой, которая за три часа успела облазить все углы, вылакать воду из глубокой тарелки, которую он приспособил под временную миску, и уснуть у него в ногах с таким видом, будто всегда здесь спала. Курьер — молодой парень в синей ветровке — притащил три коробки, пакет с лежанкой и еще один пакет, из которого торчали игрушки. Хван расписался, закрыл дверь, вернулся в кабинет. Аделаида подняла голову, понюхала воздух. Встала, подошла к коробкам, обошла их кругом. Села. Посмотрела на Хвана. — Твой корм, — сказал Хван, открывая первую коробку. — Я взял премиум. Не знаю, чем тебя кормили, но, надеюсь, не дерьмом. Он достал пакет с кормом — немецкий бренд, беззерновой, с высоким содержанием белка. В интернете писали, что ризеншнауцеры склонны к аллергиям, поэтому Хван, почитав отзывы, выбрал самый безопасный вариант. И самый дорогой. Жадничать не стал. Аделаида понюхала пакет, чихнула. Отошла. — Потом поешь, — сказал Хван. — Дома. Он собрал вещи. Лежанку — круглую, с бортиками, на гелевой основе — сунул в багажник. Миски на стойке — две, нержавейка, на регулируемых ножках, чтобы собаке не приходилось тянуться вниз, — поставил на заднее сиденье. Игрушки — резиновый канат, пищалку в виде енота и мяч — тоже убрал в пакет. Аделаида смотрела на все это с выражением, которое Хван прочитал как легкое недоумение, смешанное с надеждой. — Едем домой, — сказал он, застегивая пальто. Собака встала и пошла за ним к выходу. В тамбуре замерла, оглянулась на кабинет. Хван понял: она думает, что ее оставят здесь. Как на кладбище. — Домой, — повторил он твердо. — Со мной. Аделаида посмотрела на него. Выдохнула. Вышла на улицу. В машине она забралась на заднее сиденье, легла на плед, который Хван постелил заранее. Не дергалась, не скулила. Просто лежала, положив голову на лапы, и смотрела в окно. Хван ехал медленно, осторожно проходя повороты, чтобы ее не мотало. Он вообще никогда не думал, что будет подстраивать стиль вождения под собаку. Но вот, пожалуйста. Аделаида не комментировала, только время от времени тяжело вздыхала — как человек, переживший хуевый день и мечтающий только лечь и отключиться. Дома Хван открыл дверь и пропустил собаку вперед. Аделаида вошла в прихожую, остановилась. Огляделась. Квартира встретила ее тишиной, темнотой и запахом коньяка, который еще выветривался из открытой бутылки на кухне. — Сейчас, — сказал Хван, включая свет. — Устроим тебя. Он расстелил лежанку в углу гостиной, рядом с батареей. Поставил миски — корм насыпал сразу, воду налил из фильтра. Игрушки выложил рядом, в плетеную корзину, которую нашел в шкафу и решил, что она сгодится. Аделаида обошла лежанку, понюхала, потрогала лапой. Потом легла. Не на лежанку — рядом. На паркет. Свернулась клубком, положила морду на хвост. — Лежанка для тебя, — сказал Хван, показывая на круглое чудо гелевой эргономики. Аделаида не двинулась. Хван вздохнул, выключил свет и ушел в спальню. Ночью он просыпался дважды. Первый раз — от шороха в коридоре. Прислушался — тихо. Второй — просто так, без причины. Открыл глаза и понял, что сон ушел. Лежал, смотрел в потолок, думал о завтрашнем дне. О том, что надо купить еще одну упаковку корма, записаться к ветеринару, как-то найти документы Аделаиды — они наверняка остались у вдовы, но звонить ей Хван не собирался даже под дулом пистолета. Утром он открыл глаза и увидел собаку. Аделаида сидела у кровати. Ровно, смирно, как на посту. Смотрела на него внимательно, чуть наклонив голову. В сером свете раннего утра ее черная шерсть казалась почти синей, а глаза — глубокими, умными, с легкой, почти человеческой грустью. Хван вздрогнул. На секунду забыл. Потом вспомнил и выдохнул. — Ты чего? — спросил он хриплым со сна голосом. Аделаида мотнула хвостом — один раз, сухо, как отбивка. И продолжила смотреть. Хван потянулся к телефону на тумбочке. Полседьмого. Обычно он вставал в семь. Сейчас у него было полчаса форы, и эти полчаса на него смотрела черная собака, которая, судя по всему, очень хотела на улицу. — Сейчас, — сказал он, садясь. В душ хотелось. Кофе хотелось. Но сначала — собака. Хван натянул спортивные штаны, толстовку, сунул ноги в кроссовки. Взял с тумбочки поводок и пакеты — про пакеты он вспомнил вчера, когда оформлял заказ, и добавил их в корзину почти машинально. Вспомнил, как раньше ехидничал про хозяев собак, которые с мешочками в руках ползали по газонам: «Ваша скотина насрала — вы и убирайте, идиоты». Теперь он сам будет ползать с мешочком. Ирония, конечно. Но Хван не смеялся. Просто принял факт: у него теперь есть собака, и он будет убирать за ней. Как взрослый человек. Аделаида ждала у двери. Терпеливо, без скулежа. Только хвостом постукивала по косяку, пока Хван надевал куртку. В лифте она села у его ног. Во дворе пошла рядом — без натяга, без рывков. Хван даже не пришлось толком держать поводок: просто накинул петлю на запястье, и Аделаида шла сама, выбирая траекторию, но не отходя дальше метра. Площадка для выгула была за домом, огороженная, с несколькими столбами, лавочкой и вечным запахом мокрой земли. В это время там никого не было — только пара ворон на заборе. Аделаида обошла площадку по периметру, выбрала место и сделала свои дела. Хван, стараясь не морщиться, достал пакет и убрал. Получилось чисто. Даже почти гигиенично. — Умница, — сказал он собаке. Аделаида посмотрела на него с выражением, которое можно было трактовать как: «Ты тоже неплох. Для начинающего». Они погуляли еще минут двадцать. Аделаида ходила медленно, обнюхивала кусты, иногда замирала, глядя куда-то вдаль. Хван не торопил. Стоял, засунув руки в карманы толстовки, и смотрел на серое утро, на мокрые деревья, на свою новую собаку, которая, казалось, тоже не знала, что делать с этим новым миром. Дома Хван принял душ, сварил кофе, съел бутерброд с сыром. Аделаида лежала в коридоре, на пороге кухни, положив голову на лапы. Смотрела, как он ест. — Тебе корм, — сказал Хван, показывая на миску. Аделаида перевела взгляд на миску. Потом снова на Хвана. Встала, подошла, понюхала. Взяла одну гранулу, прожевала. Подумала. Съела еще несколько. Потом вернулась на место и снова улеглась. Хван допил кофе, посмотрел на часы. Пора было ехать. И тут он задумался. Оставить Аделаиду дома? Одну? В чужой квартире, где она была первый день? С диваном, который стоил как две недели его работы? С полками, заставленными вещами, которые жалко? С окнами на двадцатый этаж, откуда, конечно, не так-то просто выпасть, но мало ли что придет в голову собаке, если ее опять оставить одну? Он представил, как возвращается вечером и находит разодранный диван, разбитую вазу, исцарапанную дверь. Или, что хуже, — тишину и собаку, которая восемь часов просидела в одиночестве и теперь боится даже дышать. — Нет, — сказал Хван вслух. — Поехали со мной. Аделаида встала. На улице он открыл заднюю дверь «Мерседеса» — сегодня поехал на нем, потому что вечером была встреча с важным клиентом. Аделаида посмотрела на салон, на кремовую кожу, на коврики с монограммой. Потом — на Хвана. — Прыгай, — сказал он, бросив на сиденье плед, который взял с собой. Собака запрыгнула. Аккуратно, стараясь не касаться ничего лишнего. Улеглась на пледе, вздохнула. Хван закрыл дверь, сел за руль. В зеркале заднего вида он видел, как Аделаида смотрит в окно. Та же поза, что и вчера. Та же грусть. Но в глазах появилось что-то еще. Осторожное, неуверенное. Может быть, надежда. — Привыкнешь, — сказал Хван, трогаясь. В конторе он провел Аделаиду через приемную, мимо стола Светланы Петровны, которой еще не было, в кабинет. Собака обошла помещение, обнюхала углы, которые вчера уже обнюхивала, и улеглась на пол возле кресла Хвана. Хван сел за стол, открыл ежедневник. Ровно в восемь двадцать он услышал шаги на лестнице — быстрые, дробные, с характерным топотом человека, который всегда опаздывает, но всегда успевает. Дверь в приемную открылась, потом в кабинет. — Доброе утро, спасители мои! — Голос Кирилла был на полтона выше обычного, а это означало либо хорошее настроение, либо недосып. — Я сегодня без вашего кофе просто... Он замер. Аделаида подняла голову. Посмотрела на Кирилла. Кирилл смотрел на Аделаиду. — Это... — голос у него сел. — Это что? — Собака, — сказал Хван. — Моя. — Ваша? — Моя. Кирилл медленно прошел в кабинет и опустился на корточки. Аделаида не зарычала, не оскалилась. Просто смотрела на него своими умными, грустными глазами, чуть склонив голову. — О господи, — выдохнул Кирилл. — Какая красота. И Хван, который видел Кирилла в разных состояниях — уставшим, бодрым, раздраженным, веселым, — никогда не видел его таким. Глаза загорелись, лицо разгладилось, руки, которые обычно дергались в такт речи, вдруг замерли. — Можно? — спросил Кирилл, не оборачиваясь. Хван кивнул. Кирилл протянул руку. Аделаида понюхала пальцы, чихнула. Потом медленно, с достоинством, подала морду — позволила себя погладить. — Какая умница, — прошептал Кирилл, проводя рукой по жесткой шерсти. — Какая девочка. Ты откуда такая красивая? — С кладбища, — сказал Хван. Кирилл обернулся. Хван коротко пересказал историю — без подробностей, без лишних эмоций. Чиновник, похороны, любовница, вдова, собака, которую оставили на могиле. Кирилл слушал, не перебивая. Гладил Аделаиду. Когда Хван закончил, он сказал: — Люди — сволочи. — Не все, — сказал Хван. — Большинство, — отрезал Кирилл. Потом посмотрел на собаку. — А как ее зовут? — Аделаида. — Аделаида, — повторил Кирилл, словно пробуя имя на вкус. Потом лицо его озарилось. — Слушайте, а какое у нее отчество? — Что? — Хван поднял бровь. — Отчество. У собаки должно быть отчество. Ну нельзя же просто Аделаида. Посмотрите на нее, — Кирилл развел руками. — Это же дама. Серьезная, взрослая дама. К дамам только по имени-отчеству. Аделаида смотрела на Кирилла. Во взгляде читалось легкое недоумение, смешанное с терпением. — Как звали хозяина? — спросил Кирилл. — Виктор, — сказал Хван. Он вспомнил табличку на ошейнике, потом — вдову, которая называла покойного по имени. — Виктор, — Кирилл кивнул, словно это решало все вопросы. — Значит, Аделаида Викторовна. Идеально. Он погладил собаку по голове. — Аделаида Викторовна, вы — красавица. Вы — умница. Вы — лучшая девочка на свете. Аделаида посмотрела на Хвана. В ее взгляде Хван прочитал четкое, недвусмысленное: «Убери его. Забери меня. Сделай блядь хоть что-нибудь». — Лебедев, — сказал Хван. — Кофе будете? — О, да! — Кирилл вскочил. — Сейчас, я сам. Вы сидите, я все сделаю. Аделаиде Викторовне можно что-нибудь? Печенье? Конфету? — Собаке нельзя сладкое. — А кусочек сыра? У вас есть сыр? — Откуда у меня в кабинете сыр? — Мало ли. — Кирилл уже возился с кофемашиной, поглядывая на Аделаиду. — Вы знаете, Роман Юрьевич, я обожаю собак. Обожаю. У меня в детстве был шнауцер. Миниатюрный. Тоже черный. Его звали Шварц. Он прожил шестнадцать лет. Я до сих пор по нему скучаю. Он говорил быстро, громко, с жестами, одновременно насыпая кофе, наливая молоко, посыпая корицей. Аделаида следила за ним со всё нарастающим беспокойством. Когда Кирилл начал рассказывать, как Шварц в детстве съел его домашнее задание по математике и это было лучшее, что случилось с его школьной карьерой, Аделаида встала, обошла кресло Хвана и улеглась с другой стороны — подальше от Кирилла. — Она стесняется, — сказал Кирилл, подавая Хвану эспрессо, а себе — латте с горой пенки. — Это нормально. Она же дама, а я чужой мужчина. Но она привыкнет. Хван взял кофе. Аделаида из-под кресла смотрела на него с выражением, не оставлявшим сомнений: «Сделай что-нибудь. Пожалуйста». — Лебедев, — сказал Хван. — У вас встреча во сколько? — В десять, — Кирилл махнул рукой. — Успею. Давайте я Аделаиде Викторовне что-нибудь куплю? Ошейник новый? Или игрушку? У меня как раз сегодня встреча в ТЦ, там зоомагазин... — У нее все есть. — Ну, лишним не бывает. Я забегу, куплю что-нибудь. Вы не против? Хван посмотрел на Аделаиду. Аделаида смотрела на Хвана. В ее взгляде читалась мольба. — Не против, — сказал Хван. Кирилл допил кофе, поставил кружку на подставку — в этот раз правильно. Подошел к Аделаиде, присел. — Аделаида Викторовна, я к вам вечером зайду, хорошо? Принесу гостинец. Вы только не бойтесь, я хороший, я собак люблю. Аделаида отвернулась. Демонстративно. Положила голову на лапы и закрыла глаза. Кирилл засмеялся — не обиженно, а радостно, как будто увидел лучшее на свете. — Характер! Я обожаю характер. Роман Юрьевич, вы счастливчик. Такая женщина в вашем доме. Он вышел, хлопнув дверью. Тишина вернулась. Хван сидел за столом, пил кофе. Аделаида лежала у его ног. Минуту они молчали. Потом собака вздохнула — тяжело, протяжно, как человек, который пережил слишком много впечатлений за одно утро. — Аделаида Викторовна, — сказал Хван вслух, пробуя имя на вкус. Собака повела ухом. Не подняла головы, но ухо повернулось в его сторону. — Звучит, — сказал Хван, — правильно. В девять пришла Светлана Петровна. — Роман Юрьевич, а у нас... — начала она из приемной и вошла в кабинет. Увидела собаку — и замерла. — Это Аделаида, — сказал Хван, не поднимая головы. — Будет жить со мной. Светлана Петровна смотрела на черную тушу, распластавшуюся на полу, на тяжелую голову, лежавшую прямо на ботинках Хвана. Собака даже не пошевелилась — только ухом повела в сторону секретарши. — Какая красивая, — сказала Светлана Петровна осторожно. — Ризеншнауцер? — Да. — А откуда... — С кладбища. Вчера. Хозяин умер, вдова отказалась. Светлана Петровна помолчала. Потом сказала: — Молодец, Роман Юрьевич. Хван не ответил. Делал вид, что читает договор, но на самом деле просто смотрел в одну точку, чувствуя на ботинках тяжелую теплую голову. Аделаида дышала ровно, иногда вздыхая во сне. В кабинете было тихо и спокойно. Аделаида Викторовна вздохнула еще раз и окончательно уснула, положив тяжелую голову ему на ботинки. Хван не шевелился. Допивал кофе, смотрел в окно на серое утро и думал о том, что сегодня ему предстоит купить мягкое печенье, конфеты и, кажется, теперь еще и игрушку для собаки, которую сосед наверняка припрет вечером. «Ты обзавелся семьей, Роман Юрьевич, — сказал он себе. — Поздравляю». Аделаида во сне дернула лапой. Хван опустил руку, погладил жесткую шерсть. Собака вздохнула и затихла.