Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Быт с Аделаидой Викторовной оказался на удивление приятным. Хван, который ожидал, что в его выверенную, тихую, подчиненную расписанию жизнь ворвется хаос на четырех лапах, ошибся. Собака не стояла на ушах. Не грызла обувь. Не метила углы. Не выла, оставленная одна — он проверил это однажды: съездил в магазин на сорок минут, вернулся, а Аделаида Викторовна лежала на лежанке в той же позе, в какой он ее оставил, и даже бровью не повела. Только посмотрела на него с легким упреком: «Ты меня за кого держишь? Я взрослая дама, а не болонка». Может быть, она до сих пор пребывала в трауре. Может быть, так проявлялся ее характер — меланхоличный, чинный, сдержанный. Хван не знал. Он вообще не был экспертом по собакам, но быстро понял: Аделаида Викторовна — собака с чувством собственного достоинства. Она не попрошайничала, не лезла под руку, не требовала внимания. Она просто находилась рядом. Лежала у ног в кабинете, шла сзади и справа на прогулке, сидела тихо, когда Хван проводил встречи, и ни разу не нарушила тишину неуместным лаем. Через три дня Хван перестал оставлять ее дома. Зачем? В конторе она вела себя идеально. Лежала на своем месте — старый плед, постеленный в углу кабинета, она признала официальной лежанкой, хотя дома у нее была гелевая красота, — и не двигалась, пока Хван работал. Если приходили посторонние, она поднимала голову, оценивала человека и, если тот не вызывал беспокойства, снова укладывалась. Светлана Петровна, которая сначала побаивалась, уже через неделю приносила Аделаиде Викторовне кусочки сыра. — Роман Юрьевич, можно? — спрашивала она из дверей, держа кусочек на ладони. — Спросите у нее, — отвечал Хван. Аделаида Викторовна смотрела на сыр, потом на Светлану Петровну, потом снова на сыр. Брала аккуратно, с достоинством, кивала — Хван готов был поклясться, что кивала, — и снова укладывалась. Светлана Петровна после этого ходила довольная весь день. Присутствие собаки в похоронном бюро оказалось неожиданно уместным. Хван заметил это в первый же раз, когда пришла клиентка — женщина лет пятидесяти, потерявшая мужа. Держалась она молодцом, но руки у нее тряслись. Она села на стул в кабинете, увидела Аделаиду, лежавшую в углу, и спросила: — Это ваша? — Моя, — сказал Хван. — Какая красивая. — Женщина посмотрела на собаку, и лицо у нее чуть дрогнуло. Не слезами — напряжение немного отпустило. — Я всегда хотела ризена, но муж не любил больших собак. Хван не стал говорить, что Аделаида тоже досталась ему не по любви. Просто подвинул коробку с салфетками ближе к краю стола и начал разговор. Женщина время от времени смотрела на собаку, и это как будто помогало. Хван оформил документы за пятнадцать минут — без того напряжения, которое обычно висело в воздухе, когда человек впервые переступал порог похоронной конторы. После ухода клиентки он посмотрел на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но Хван знал, что она не спит, — одно ухо было повернуто в его сторону. — Ты работаешь, — сказал он. — Хорошо работаешь. Аделаида Викторовна открыла один глаз, посмотрела на него и снова закрыла. Встречи с поставщиками и подчиненными проходили при ней же. Хван не делал из этого секрета и не извинялся. Собака лежала в углу — и всё. Поставщик гробов, пожилой мужчина с руками, похожими на корни старого дерева, спросил: — А она не кусается? — Если не трогать, — ответил Хван. Поставщик не трогал. Аделаида Викторовна не кусалась. Проблемы начались, когда в кабинет зашел начальник могильщиков, Борисыч. Мужик грубый, прямой, работающий с землей, лопатами и покойниками тридцать лет. Он увидел собаку, крякнул: — О, Роман Юрьевич, завели охрану? И, не спрашивая, протянул руку, чтобы потрепать Аделаиду между ушей. Такие жесты Хван видел на кладбище постоянно — мужики не церемонятся, с собакой как с собакой. Аделаида Викторовна не зарычала. Не оскалилась. Она просто — очень аккуратно, очень сдержанно — щелкнула зубами в сантиметре от Борисычевой ладони. Не цапнула, нет. Просто обозначила границу. И посмотрела на Хвана. Взгляд был красноречивее любых слов. «Ты чо вообще позволяешь? Алло?» Борисыч отдернул руку, крякнул, почесал затылок. — Да я чо, я ничего. Собака умная. Чужая — не лезь. Понимаю. Хван кивнул. — Она у нас дама с характером. Не любит фамильярности. Борисыч больше не пытался. Аделаида Викторовна снова улеглась, положив голову на лапы, но глаз с могильщика не спускала, пока тот не вышел. Хван, оставшись один, посмотрел на собаку. — Ты права, — сказал он. — Не надо трогать чужое. Он и сам не любил, когда трогали его вещи. Не из жадности — из уважения к границам. У него всё было на своих местах, и эти места были выверены годами. Ручка — в правом верхнем ящике. Кофе — в левом. Пальто — на крючке за дверью. Аделаида Викторовна теперь тоже была на своем месте — в углу, на пледе, у окна. Место было выбрано не случайно: оттуда видны дверь, стол и улица. Собака выбрала его сама в первый же день, и Хван не стал спорить. Он вообще с ней не спорил. С Аделаидой Викторовной не нужно было спорить. Она понимала правила с первого раза. Не заходила в спальню, пока он не вставал. Ждала у двери, когда он собирался. В машине садилась на заднее сиденье, на гамак — это новое приобретение, о котором Хван до сих пор думал с легким недоумением. Гамак для собак. В его «Мерседесе». Скажи ему кто-нибудь год назад, что в его машине будет раскатывать собака, да еще и с такой экипировкой, Хван всерьез задумался бы о психическом здоровье говорящего. Сейчас он задумывался о собственном психическом здоровье. Потому что в прихожей стояла большая упаковка влажных салфеток для вытирания лап. В машине лежала такая же. На работе, в подсобке, — тоже. Аделаида Викторовна, возвращаясь с прогулки, терпеливо ждала, пока Хван протрет ей лапы, и даже подавала их по очереди — переднюю левую, переднюю правую, потом задние. Этому ее никто не учил. — Ты умеешь, — сказал Хван однажды. — Ты вообще много чего умеешь. Аделаида Викторовна посмотрела на него с выражением: «Ты только сейчас понял?» — и ушла на свое место. Игрушек у нее теперь было не три, а двенадцать. Потому что Кирилл, который обожал собак, каждый раз приносил что-то новое. Резиновую кукурузу, которая пищала. Канат с узлами. Мяч на веревочке. Плюшевого лося с длинными ногами, которых Аделаида Викторовна игнорировала с королевским достоинством. Резиновое кольцо для жевания, которое она, кажется, одобрила: лежала и жевала его медленно, задумчиво, как старушка, перебирающая четки. Хван игрушки не покупал. Он вообще не считал это необходимым. Но и выбрасывать то, что приносил Кирилл, не стал. Аделаида Викторовна сама решала, что ей интересно. Большая часть подарков так и лежала в корзине нетронутой. Но три-четыре игрушки она все-таки признала. И это, кажется, делало Кирилла счастливым. — Смотрите, Роман Юрьевич, она енота любит! — кричал Кирилл, заходя по утрам за кофе. — Я же говорил, у нее тонкий вкус. Енот — это классика. Аделаида Викторовна смотрела на него из-под кресла тем взглядом, которым смотрят на юродивых: «Творишь дичь — ну твори. Я разрешаю. Мне не трудно, а тебе радость». Кирилл таскал ей вкусняшки. Сушеное говяжье легкое в пакетиках с милыми надписями. Бычий корень — Хван, прочитав состав, мысленно перекрестился, но Аделаида Викторовна корень одобрила, жевала его по вечерам, положив на лапы, с видом человека, который читает вечернюю газету. Сушеные куриные сердечки. Какие-то палочки из оленины, пахнувшие так, что Хван на всякий случай проветривал кабинет. — Вы не балуйте ее, — сказал Хван однажды, когда Кирилл достал очередной пакетик. — Это не баловство, это уважение, — серьезно ответил Кирилл. — Аделаида Викторовна — дама почтенная. Ей полагается вкусное. Собака взяла из его рук сушеное легкое аккуратно, почти не касаясь зубами, отошла на свое место, улеглась и принялась жевать. Хвану показалось, или она действительно делала это с видом: «Я оказываю вам огромное одолжение, соглашаясь это есть»? Кирилл смотрел на нее с таким умилением, что Хвану становилось неловко. Не за себя — за Кирилла. Взрослый мужик, тамада, организатор свадеб, который умеет держать зал, а тут раскис перед собакой. — Вы бы женились, — сказал Хван. — Детей завели. Тогда бы не пришлось собак чужих задаривать. Кирилл посмотрел на него с удивлением. — Роман Юрьевич, вы что, ревнуете? — Я? — Хван поднял бровь. — Ну, к собаке. Что я ее больше люблю. — Лебедев, вы ее кормите говяжьим легким. Я ее кормлю премиумом, вожу к грумеру регулярно и вытираю лапы влажными салфетками. Не путайте любовь с пафосом. Кирилл засмеялся — звонко, радостно. — А вы считали, сколько на нее тратите? — спросил он. — Не считал. — Считали, — уверенно сказал Кирилл. — И теперь злитесь, что я дешево откупаюсь сушеными сердечками. Аделаида Викторовна, дожевав легкое, подняла голову и перевела взгляд с Хвана на Кирилла. В ее глазах читалось: «Мальчики, прекратите. Вы оба хорошие. Дайте мне поспать». Хван замолчал. Кирилл допил кофе, чмокнул Аделаиду в нос — она перенесла это с достоинством мученицы — и ушел. Хван сидел, смотрел в окно. Аделаида вздохнула. — Он хороший, — сказал Хван собаке. — Просто дурак. Собака не ответила. Но хвост ее один раз стукнул по полу — коротко, сухо, как отбивка. Хван не знал, что это значит. Может быть, согласие. Может быть, несогласие. Может быть, «иди ты на хер, Роман Юрьевич, я спать хочу». Он усмехнулся. Собаке. В субботу утром Хван вез Аделаиду к грумеру. Это было единственное, в чем он себе отказать не мог. Сам он с мытьем собаки и стрижкой когтей в жизни бы не справился. Не потому, что не умел — потому что не хотел. У него были другие навыки. Организовывать похороны, разговаривать с вдовами, договариваться с крематорием, решать вопросы, о которых лучше не спрашивать. А мыть собаку — это, извините, не его. Грумерша, молодая девушка с фиолетовыми волосами, работавшая в салоне на соседней улице, Аделаиду Викторовну обожала. Во-первых, потому что ризеншнауцер — порода серьезная, требующая рук. Во-вторых, потому что Аделаида Викторовна была идеальным клиентом: стояла смирно, не дергалась, терпела и воду, и фен, и расческу, и стрижку когтей, и чистку ушей, и всё, что с ней делали. Смотрела только на Хвана, который ждал в зоне ожидания, листая новости в телефоне. — Роман Юрьевич, — сказала грумерша в первое посещение, вытирая руки полотенцем, — а где вы ее взяли? Такие собаки на дороге не валяются. — На кладбище, — ответил Хван. Девушка не стала уточнять. Просто кивнула и с тех пор относилась к Аделаиде с каким-то особым почтением. После грумера Аделаида Викторовна пахла шампунем с ароматом зеленого чая, шерсть блестела, усы были аккуратно подстрижены, брови — оформлены. Хван смотрел на нее и думал: дама. Настоящая дама. В полном смысле слова. Дома он открыл дверь, пропустил ее вперед. Аделаида прошла в гостиную, легла на лежанку, положила голову на лапы. Хван поставил чайник, достал из холодильника стейк. Нарезал овощи. Работал молча, быстро, привычными движениями. — Ты как? — спросил он у собаки, когда сел ужинать. Аделаида Викторовна подняла голову. Посмотрела на него. Встала, подошла к столу, села рядом. Не выпрашивала, не смотрела в тарелку. Просто сидела рядом, в тишине. Хван отрезал кусочек стейка — небольшой, без жира — и положил перед ней. — Ешь, — сказал он. Аделаида Викторовна взяла мясо, отошла на лежанку, съела. Вернулась и снова села рядом. — Больше не дам, — сказал Хван. — Тебе нельзя жирное. Собака вздохнула. Улеглась у его ног, под столом. Хван допил вино, убрал со стола, вымыл посуду. Включил телевизор — документалку про пингвинов, ту самую, которую смотрел всегда. Аделаида лежала рядом, положив голову ему на ногу. — Смотри, — сказал Хван, показывая на экран. — Пингвины. Собака посмотрела на экран. Пингвины шли к воде. Монотонно, ритмично, без лишних движений. — У них порядок, — сказал Хван. — Как у нас. Аделаида Викторовна закрыла глаза. Хван оставил руку у нее на голове, чувствуя жесткую шерсть, тепло, ровное дыхание. В квартире было тихо. Только голос диктора рассказывал о миграции, да за окном гудел город. «Ничего, — подумал Хван. — Привыкнем». Аделаида Викторовна во сне вздохнула и положила морду ему на колено. Хван не убрал руку.