Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Звонок раздался в два пятнадцать. Хван спал чутко — привычка, выработанная за пятнадцать лет. Телефон на тумбочке завибрировал один раз, и он взял его до второго гудка. На экране — номер, который он не хранил в контактах, но узнавал по первым трем цифрам. — Слушаю. — Через час привезут, — голос ровный, без интонаций. — Место готово? — Да. — Будут двое. С нашей стороны. Хван не стал уточнять, что значит «с нашей стороны». Это могли быть силовики, могли — криминальные. В последние годы одно с другим переплелось так тесно, что он давно перестал различать. Услуга была одна и та же: принять тело, организовать тихое размещение — без документов, без свидетелей, без вопросов. — Адрес тот же, — сказал Хван. — Знаем. Сброс. Хван сел на кровати, потер лицо. В спальне было темно, только свет из коридора падал полосой на паркет. На лежанке в углу — он перенес ее туда на вторую ночь, потому что Аделаида Викторовна просидела под дверью час, пока он не сдался, — спала собака. Свернулась клубком, положив голову на передние лапы. Одно ухо повернулось в его сторону — не спит, слушает. — Работа, — сказал Хван тихо. Аделаида Викторовна подняла голову. Посмотрела на него. В темноте ее глаза отсвечивали зеленым. Хван оделся быстро: черные джинсы, свитер, плотная куртка. Не костюм — для ночных выездов костюм не нужен. На кухне залил кофе в термос, взял с полки ключи от «Прадо». Посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна уже стояла в коридоре — в сборе, ждала. — Поехали, — сказал Хван. Собака тряхнула головой — один раз, сухо, — и пошла за ним к лифту. В машине Хван открыл заднюю дверь, поправил плед. Аделаида Викторовна запрыгнула, улеглась справа, положив голову на край гамака. Хван закрыл дверь, сел за руль. Завел двигатель. Ночной город был пуст. Светофоры мигали желтым, фонари выхватывали из темноты мокрый асфальт — дождь прошел часа два назад. Хван ехал по Садовому кольцу, потом свернул на шоссе. В зеркале заднего вида он видел собаку: Аделаида Викторовна лежала с открытыми глазами и смотрела в окно на проплывающие огни. Кладбище встретило тишиной. Хван припарковался у служебного входа, заглушил двигатель. Вышел, открыл ворота ключом — старым, тяжелым, который носил на отдельном кольце. Загнал «Прадо» внутрь, закрыл ворота. На участке, который он держал для таких случаев, уже была вырыта могила. Глубже обычного — метра на три с лишним. Прием, который работал безотказно: копаешь один раз, на два места, сверху — законный жилец, снизу — тот, о ком не спрашивают. Особенно удобно зимой, когда копка отнимает сил и времени больше, чем дохуя. А привозили таких клиентов обычно минут через двадцать после звонка. Хван обошел участок, проверил. Могила была готова. Борисыч с напарником, должно быть, работали вечером, пока его не было. Сверху — доски, брезент, чтобы стенки не осыпались. Хорошо. Он вернулся к машине. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье и смотрела на него через стекло. — Сиди, — сказал Хван, открыв дверь. — Я скоро. Собака не дернулась. Только уши подняла — слушала ночь. Машина подъехала через двадцать минут. Черный микроавтобус без опознавательных знаков, фары выключены, двигатель работает тихо, на холостых. Хван стоял у ворот, открыл их, пропустил внутрь. Микроавтобус заехал, ворота закрылись. Из салона вышли двое. Оба в темном, лица Хван не разглядывал — да и не нужно было. Один открыл заднюю дверь, второй достал носилки. Тело было в черном мешке, стандартная упаковка. Молния застегнута до конца. — Свежий? — спросил Хван. — Вечер, — ответил тот, что открывал дверь. — Чисто. Хван кивнул. Повел их к участку. Шли быстро, без фонарей — он знал дорогу наизусть, гости шли за ним, ступая по гравию почти бесшумно. Аделаида Викторовна в машине не лаяла. Хван знал, что она все слышит, но собака не имела привычки подавать голос без команды. У могилы он показал рукой: — Сюда. Носилки поставили на доски. Один из мужчин откинул брезент, второй снял доски. В темноте могила казалась черной ямой без дна. — Глубина? — спросил тот, который был помоложе. — Три двадцать, — ответил Хван. — Сверху завтра в одиннадцать законный. Мужчины переглянулись, но ничего не сказали. Опустили тело. Аккуратно, почти без звука — Хван давно научил Борисыча класть на дно слой гравия, чтобы все звучало тише. Сработало. Доски вернули на место. Брезент накинули сверху. Всё. — Деньги, — сказал Хван. Старший протянул конверт. Толстый, но Хван не считал — доверял. Положил во внутренний карман куртки. — Завтра в одиннадцать, — повторил он. — Все будет чисто. Мужчины ушли так же бесшумно, как пришли. Микроавтобус выехал, ворота закрылись. Хван остался один на кладбище, посреди ночи, над могилой с двойным дном. Он постоял минуту. Ветер тянул с востока, пахло сырой землей и листвой. Хван засунул руки в карманы и пошел к машине. Аделаида Викторовна встретила его тихим стуком хвоста по сиденью. — Всё, — сказал Хван, садясь за руль. — Едем домой. Он завел двигатель, выехал с кладбища, закрыл ворота. Навигатор показывал маршрут до дома — двадцать минут по ночной Москве. На въезде на МКАД Хван заметил, что топлива меньше четверти. Не критично, но с утра снова ехать — лучше заправиться сейчас. Он свернул на заправку у развязки, ту самую, где всегда было чисто и работало круглосуточное кафе. Заглушил двигатель у дальней колонки. В салоне было тепло и тихо. Аделаида Викторовна лежала на заднем сиденье, положив голову на передние лапы, глаза прикрыты. — Сейчас, — сказал Хван, открывая дверь. — Минуту. Он вышел из машины, потянулся, разминая спину после часа за рулем. Ночь была прохладной, градусов восемь, небо чистое, звезды видны — для Москвы редкость. На заправке никого, только кассирша светилась в окошке да дальнобойщик возился со своей фурой у дальней колонки. Хван открыл крышку бензобака, вставил пистолет, нажал рычаг. Бензин пошел, запахло испарениями. Он стоял, смотрел на счетчик, слушал тишину. Из темноты вышли двое. Хван заметил их краем глаза — со стороны мусорных баков, из-за здания заправки. Шли быстро, но не бежали. Молодые, в спортивных костюмах, лица скрыты капюшонами. Один ниже, коренастый, второй выше, тощий. Руки в карманах. Хван оценил дистанцию. До машины — два шага. До кафе — метров пятнадцать. До дальнобойщика — сорок, и тот уже залез в кабину, не видит. — Мужик, — сказал тощий, подходя ближе. Голос нарочито развязный, но с ноткой напряжения. — Дай сигарету. Хван не курил. Они знали, что он не курит. — Нет, — сказал Хван ровно. Он не дернулся, не обернулся всем телом. Стоял боком к машине, правая рука на пистолете бензоколонки, левая — в кармане куртки. В кармане — ключи, телефон и кобура с травматом. Не смертельное, но действенное. Только вытащить не успеет — они слишком близко. — Дай денег, — сказал коренастый и шагнул вперед, вставая между Хваном и водительской дверью. «Гоп-стоп, — подумал Хван. — Классика». Он мог бы бодаться. Сил хватило бы — вес, рост, руки помнили армейский рукопашный, и тренировки он совсем не бросал. Но риск был. Двое, молодые, возможно, с ножом. Хван терпеть не мог пустой риск. Потом позвонит куда следует — машину вернут за час, а этих, если надо, привезут в мешках. Клиентами. — Ключи отдай, — тощий подошел к водительской двери и дернул ручку. — «Прадо». Хорошая тачка. — Сейчас, — сказал Хван спокойно. — Руку убери. Он уже мысленно перебирал варианты. Отойти, отдать ключи, увести их от машины. Потом позвонить. Аделаида Викторовна на заднем сиденье — если он не будет дергаться, ее могут даже не заметить в темноте. Тощий дернул ручку сильнее. — Ключи, я сказал! И в этот момент Аделаида Викторовна открыла глаза. Хван не видел этого — он смотрел на тощего. Но он услышал, как собака зарычала. Низко, протяжно, вибрацией, которая будто прошла через весь кузов. Тощий дернулся, отшатнулся от двери. — Чё за... Он не договорил. Аделаида Викторовна не лаяла. Она молча, без единого звука, рванулась вперед, перемахнула через край гамака и оказалась в проеме двери. Хван успел шагнуть назад, освобождая пространство. Собака вылетела из машины, как черная пружина. Она вцепилась тощему в горло. Не в руку, не в ногу — в горло. Прыжок, смык челюстей, и тощий уже не орал — захрипел, схватился за шею, пытаясь оторвать собаку, но Аделаида Викторовна весила под сорок килограммов, и каждый из них сейчас работал на удержание. Тощий упал на колени, потом на бок, сжимая руками шею. Из-под пальцев текла кровь. Собака не отпускала. Не трясла — просто держала, сомкнув челюсти, и рычала так, что у Хвана мурашки побежали по спине. Коренастый застыл на секунду — Хван прочитал на его лице ужас, смешанный с непониманием. Потом тот рванул к машине, вытаскивая из-за пояса нож. Хван не дал ему времени. Шагнул вперед, врезал ребром ладони по запястью с ножом — нож звякнул об асфальт. Коренастый попытался ударить свободной рукой, но Хван был тяжелее, выше и, главное, спокойнее. Он ушел от удара, перехватил руку нападающего, развернул его и впечатал в капот. Лицом вниз, руку за спину, коленом в поясницу. — Лежать, — сказал Хван. Голосом, которым говорил с клиентами, когда те начинали истерику. Коренастый дернулся. Хван надавил коленом сильнее. — Еще раз дернешься — собаку спущу. Она сейчас занята, но я могу позвать. Коренастый замер. Хван оглянулся. Тощий лежал на боку, почти не двигался. Аделаида Викторовна все еще держала его за горло, но хватка уже чуть ослабла — она не рвала, просто удерживала. Крови было много. На асфальте, на куртке тощего, на морде собаки. — Аделаида, — сказал Хван. Голос ровный, командирский. — Брось. Собака не отпустила. — Брось, — повторил Хван. — Ко мне. Она разжала челюсти. Сделала шаг назад, села, посмотрела на Хвана. Морда в крови, глаза блестят в свете фонарей, дышит часто. Но спокойна. — Сидеть, — сказал Хван. Она осталась сидеть. Хван достал телефон из кармана куртки. Набрал номер, который знал наизусть. — Слушай, — сказал он в трубку, когда ответили. — У меня тут ситуация на заправке. Двое пытались угнать машину. Одного собака покусала, серьезно. Второй у меня. Пауза. — Нет, труп пока не труп. Но если скорая не приедет быстро — станет. Я не вызывал, звоню сначала вам. Еще пауза. — Адрес скину. И скажи своим, чтобы без лишних вопросов. Собака моя, защищала имущество. Все чисто. Он сбросил, отправил геолокацию в мессенджере. Убрал телефон. Коренастый под капотом не двигался. Тощий на асфальте — тоже. Аделаида Викторовна сидела у ног Хвана, тяжело дышала, не сводя глаз с тощего. — Хорошая девочка, — сказал Хван тихо. Собака повела ухом, но не обернулась. — Хорошая. Скорая приехала через семь минут. Следом — серая «Нива» без опознавательных знаков. Хван к тому времени уже убрал колено с коренастого, но тот лежал на капоте и даже не дергался — Хван доходчиво объяснил, что будет, если он встанет. Врачи забрали тощего. Живой, но тяжелый — Аделаида Викторовна поработала качественно. Коренастого увезли в другой машине — те, кто приехал на серой «Ниве». С ними был следователь — молодой, лет тридцати, в неформенной куртке. Посмотрел на Хвана, на собаку, на лужу крови на асфальте. — Роман Юрьевич, — сказал он. — Опять вы. — Я, — сказал Хван. — У меня машину угоняли. — Вижу. — Следователь посмотрел на Аделаиду. Собака сидела у ног Хвана, на морде уже подсыхала кровь, усы слиплись. — Это она? — Она. — Порода? — Ризеншнауцер. — Злая. — Добрая, — сказал Хван. — Просто работала. Следователь покивал, записал что-то в блокнот. Вопросов задал минимум. Камеры заправки он посмотрит сам, дальнобойщик подтвердит, что слышал шум, хотя почти ничего не видел. Хвану нужно будет дать показания, но завтра, в удобное время. — Собаку на карантин не заберут? — спросил следователь, кивнув на Аделаиду. — Нет, — сказал Хван. — Она ничего не нарушала. Следователь будто хотел возразить, но передумал. Кивнул, сел в «Ниву» и уехал. Хван остался на заправке один. Кассирша смотрела из окошка круглыми глазами. Он махнул ей рукой — всё нормально, работайте. Закончил заправку, закрыл крышку бензобака. Открыл заднюю дверь. — Прыгай, — сказал он собаке. Аделаида Викторовна сидела на асфальте и смотрела на него. Морда в крови, шерсть на груди мокрая и темная. — Прыгай, — повторил Хван. Собака встала, запрыгнула на заднее сиденье. Села, не легла. Смотрела перед собой. Хван сел за руль, завел двигатель. В салоне пахло железом и сыростью. — Ты молодец, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. — Но теперь тебя придется мыть. Аделаида Викторовна перевела взгляд на него. В глазах — никакого сожаления. Только спокойствие. Дома Хван открыл дверь, пропустил собаку в прихожую. Аделаида Викторовна вошла и остановилась на коврике. Дальше не пошла, ждала. Хван снял куртку, повесил. Сходил в ванную, набрал теплой воды в таз, взял шампунь — тот самый, для собак, который купил на всякий случай, но обычно отдавал грумеру. Полотенца — три штуки. — Иди сюда, — сказал он. Аделаида Викторовна прошла в ванную. Стояла смирно, пока Хван мочил губку, наносил шампунь. Кровь смывалась плохо — въелась в жесткую шерсть, смешалась со слюной, засохла коркой. Хван терпеливо мыл морду, потом грудь, потом шею. Собака не дергалась, не скулила. Только смотрела на него снизу вверх, иногда прикрывая глаза, когда вода попадала на уши. — Ты сегодня, — сказал Хван, отжимая губку, — сделала все правильно. Но больше так не делай. Поняла? Аделаида Викторовна лизнула его в подбородок. Шершавым языком, сильно, один раз. Хван отстранился. Вытер лицо тыльной стороной ладони. — Ладно, — сказал он. — Живи. Он вымыл собаку, обернул полотенцами, высушил феном. Аделаида Викторовна стояла, терпела, изредка отряхиваясь и разбрызгивая воду по всей ванной. Хван не ругался. Через час она лежала на своей лежанке в спальне — чистая, сухая, пахнущая шампунем. Хван сидел на кровати, пил коньяк из толстостенного стакана. Смотрел на собаку. — Аделаида Викторовна, — сказал он. Собака подняла голову. — Ты теперь официально боевая единица. Будешь получать двойной паек. Она положила голову обратно на лапы. Вздохнула. Хвану показалось, что она улыбнулась. Но собаки, как известно, не улыбаются. Хван допил коньяк, поставил стакан на тумбочку. Выключил свет. В темноте он слышал, как Аделаида Викторовна дышит. Ровно, спокойно. Иногда вздыхает во сне. — Спасибо, — сказал Хван тихо. Так, чтобы собака не услышала. Или услышала. Она не ответила. Но хвост стукнул по лежанке — один раз, коротко. Хван закрыл глаза и уснул.