Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван проспал. Он не помнил, когда в последний раз такое случалось. Возможно, года три назад, после ночного выезда в Подмосковье, когда пришлось ждать разрешения на перевозку до шести утра. Но тогда он хотя бы поставил будильник. Сегодня не поставил ничего. Он открыл глаза, и первое, что увидел, — свет. Солнечный, яркий, настырно лезущий в окна. Спальня была залита им, как прожектором. Хван прищурился, потянулся к тумбочке, нащупал телефон. Девять сорок. Он сел на кровати, потер лицо. В голове было тяжело, как после коньяка, хотя коньяка он выпил один стакан и то часа за три до сна. Просто организм решил взять свое за бессонную ночь. Два часа сна — не срок для мужчины под сорок, который провел полночи на ногах. Аделаида Викторовна лежала на своей лежанке в углу спальни. Не спала — смотрела на него. Морда чистая, вымытая, усы блестят. Вчерашняя кровь осталась только в воспоминаниях. — Проспали, — сказал Хван собаке. Аделаида Викторовна мотнула хвостом — один раз, сухо. Мол, сам виноват. Хван встал, прошел на кухню, включил чайник. Пока вода грелась, быстро принял душ — бодрящий, с прохладной водой в конце. Голова прояснилась, но не до конца. Он чувствовал себя так, будто перебрал накануне, хотя не перебирал. В девять пятьдесят он наливал кофе в термос, когда телефон пиликнул. Светлана Петровна: «Роман Юрьевич, поставщик будет в одиннадцать. Вы успеете?» Хван посмотрел на время. Успеет, если выедет через десять минут и если не будет пробок. В одиннадцать ему нужно быть в кабинете — с образцами обивки и новым каталогом. Написал: «Буду». Допивать кофе дома не стал. Налил в термос, быстро оделся — темно-серые брюки, белая рубашка, без куртки, еще тепло. Аделаида Викторовна уже стояла у двери, ждала. — Со мной, — сказал Хван. Собака тряхнула головой. Одобряла. В машине Хван постелил на заднем сиденье плед. Аделаида Викторовна запрыгнула, улеглась. Он выехал со двора, влился в поток. Пробок не было — час уже не пиковый, но и не свободный. До конторы ехать минут пятнадцать, если без заторов. В зеркале заднего вида он видел, как собака лежит, положив голову на передние лапы. Смотрит в окно. Довольная. — Ты вчера молодец, — сказал Хван. — Но на работе молчи. Никому ни слова. Аделаида Викторовна не ответила, но Хван знал, что она поняла. Она вообще многое понимала. Иногда слишком многое для собаки. Он припарковался на своем месте у конторы без пяти одиннадцать. Вышел, открыл заднюю дверь. Аделаида Викторовна спрыгнула на асфальт, огляделась. У правого крыльца стояла незнакомая машина — белый «Фольксваген», чистый, не грузовой. Хван мельком глянул и забыл. Он открыл дверь в приемную ключом — Светлана Петровна уже была на месте, слышались голоса. Аделаида Викторовна вошла следом, привычно обогнула стулья и направилась к кабинету. Хван — за ней. — Доброе утро, Роман Юрьевич, — сказала Светлана Петровна из-за стола. В голосе — легкое беспокойство. — Вы как? — Нормально, — сказал Хван. — Задержался. Светлана Петровна не стала спрашивать почему. Она работала с Хваном двенадцать лет и знала: если нужно будет, скажет сам. Если нет — не скажет никогда. Хван прошел в кабинет, Аделаида Викторовна — за ним. Собака сразу направилась к своему месту — в угол у окна, где лежал сложенный плед. Улеглась, положила голову на передние лапы, прикрыла глаза. Вид был такой, будто она здесь всю ночь проработала, а не спала на мягкой лежанке. Хван сел за стол, открыл ежедневник. До встречи с поставщиком оставалось несколько минут. Успеет просмотреть договоры, подготовить вопросы по новым моделям. Он открыл папку, достал бумаги, углубился в чтение. Почти сразу он услышал шаги на лестнице. Быстрые, дробные. Лебедев. Хван не поднял головы. Он знал, что Кирилл зайдет через минуту — за кофе, за печеньем, за новостями. Как всегда. Но сегодня шаги были какими-то другими. Более напряженными, что ли. И дверь в приемную открылась не с обычным треском, а осторожно, с паузой. — Роман Юрьевич? — голос Кирилла донесся из приемной. — Здесь, — сказал Хван. Кирилл появился в дверях кабинета. Стоял на пороге, не заходя. На нем была ярко-желтая футболка с надписью «Жених, одумайся!» — видимо, с какого-то мероприятия, — и мятые джинсы. Волосы торчали во все стороны, под глазами — тени. Но глаза были встревоженными. — Вы живы? — спросил Кирилл. Хван поднял голову. Посмотрел на него. — Жив, — сказал он. — А что? — Вы на работу опоздали, — Кирилл вошел в кабинет, но не сел на свой обычный стул у стены, а замер посередине. — За все месяцы, что я тут обретаюсь, вы не опаздывали ни разу. Ни разу, Роман Юрьевич. Я пришел в восемь двадцать — никого нет. В девять — никого. Я Светлане Петровне позвонил, она сказала, что вы будете, но не знает когда. Я подумал... Он замолчал, потер переносицу. — Вы заболели? — спросил он. — Или что случилось? Хван смотрел на него. Лебедев был взволнован. По-настоящему, не понарошку. Его профессиональная маска, которая обычно держалась безотказно, здесь, в кабинете, дала трещину. Хван видел это по пальцам, которые Кирилл сцепил в замок и теперь нервно перебирал, по тому, как он переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть. Хван мог бы соврать. Сказать, что был в гостях, засиделся допоздна, проспал. Просто, чисто, без лишних вопросов. Кирилл бы поверил — зачем ему не верить? Но Хван был невыспавшимся. И ему, неожиданно для себя, захотелось похвастаться собакой. — На меня ночью напали, — сказал Хван. Кирилл замер. Перестал перебирать пальцами. — Что? — переспросил он тихо. — На заправке. Двое, хотели машину угнать. Я заправлялся, они подошли. Молодые, в капюшонах. Стандартный гоп-стоп. Кирилл сел на стул. Быстро, как подкошенный. Смотрел на Хвана во все глаза. — А вы? — спросил он. — Вы как? Вас не... — Я в порядке, — сказал Хван. — Аделаида Викторовна одного взяла за горло. Второго я удержал. Тишина. Кирилл перевел взгляд на собаку. Аделаида Викторовна лежала в углу, положив голову на лапы. Глаза закрыты. Дышала ровно. Ничего не выдавало в ней ночного бойца. — Она? — спросил Кирилл. Голос сел на полтона. — Она, — сказал Хван. — Прыгнула через переднее сиденье, вцепилась. Пока я второго держал, она первого держала. Потом приехали скорая и полиция. Кирилл сидел, смотрел на собаку. Потом медленно поднялся, подошел к ней. Присел на корточки. — Аделаида Викторовна, — сказал он тихо. — Вы герой. Вы настоящий герой. Собака открыла один глаз. Посмотрела на Кирилла. Вздохнула. Кирилл полез в карман джинсов, достал пакетик. Хван узнал упаковку — сушеное говяжье вымя. Пахло от него специфически: сушеным мясом, жиром и еще чем-то, что Хван предпочитал не идентифицировать. — Я вам сегодня гостинец принес, — сказал Кирилл, разрывая пакет. — Вы заслужили. Он протянул руку с куском. Аделаида Викторовна посмотрела на угощение, потом на Хвана. Хван кивнул. Собака взяла вымя аккуратно, почти не касаясь зубами пальцев Кирилла, отошла на лежанку, улеглась, принялась жевать. — Красиво берет, — сказал Кирилл, глядя на нее. — Интеллигентная собака. Он вернулся к столу, взял из коробки конфету — «Птичье молоко», белую, — развернул, отправил в рот. Жевал задумчиво, глядя в пол. — Роман Юрьевич, — сказал он, прожевав. — У Аделаиды Викторовны есть фамилия? — Что? — Хван не понял. — Фамилия. Ну, у нас же есть имя, отчество. А фамилии нет. Это непорядок. Хван смотрел на него. Кирилл жевал конфету, глаза блестели. Взволнованность ушла, сменилась чем-то другим — тем самым живым, быстрым, что обычно вылезало из него, когда он на ходу придумывал какую-нибудь дичь. — Вы предлагаете? — спросил Хван. — Кладбище, — сказал Кирилл без паузы. — Аделаида Викторовна Кладбище. Великолепно звучит. Хван моргнул. — Кладбище? — переспросил он. — Ну а что? — Кирилл развел руками. — Она у вас с кладбища, вы у нас похоронщик, она вчера, по сути, на кладбище работала. Какая еще фамилия может быть? Иванова? Петрова? Нет, Роман Юрьевич. Только Кладбище. Это судьба. Он сказал это с такой серьезностью, будто обсуждал не фамилию собаки, а вопрос жизни и смерти. Желтая футболка, мятые джинсы, конфета во рту, а лицо — сосредоточенное, почти торжественное. Хван смотрел на него. На этого странного, шумного, вечно лезущего не в свое дело человека, который за несколько месяцев стал частью его утреннего ритуала так же неотвратимо, как кофе. Который переживал, когда Хван опаздывал. Который приносил собаке сушеное вымя и придумывал ей фамилии. — Кладбище, — повторил Хван. — Кладбище, — твердо сказал Кирилл. Хван представил: Аделаида Викторовна Кладбище. Ветеринарная карта, паспорт собаки, клеймо. Если вдруг спросят — откуда такая фамилия. «С кладбища, — скажет он. — Мы ее там нашли». И представил, как это звучит. Серьезно, почти торжественно. Как у старой дворянской семьи, у которой родовое поместье примыкает к погосту. Как у тех самых дореволюционных фамилий, которые носили архитекторы, строившие храмы, и смотрители, жившие при кладбищах. Он хмыкнул. Кирилл жевал конфету и смотрел на него. Хван хмыкнул еще раз. Потом прижал кулак к губам и тихо засмеялся. Смех вышел сдавленным, коротким, больше похожим на кашель. Но это был смех. Хван не смеялся уже... он не помнил, когда смеялся в последний раз. Не усмехался, не хмыкал — именно смеялся. Коротко, тихо, сдавленно, но от души. Он убрал кулак ото рта, выдохнул. Посмотрел на Кирилла. Кирилл сидел с открытым ртом. Недожеванная конфета виднелась между зубов. Он смотрел на Хвана так, будто перед ним только что стена рухнула, или памятник ожил, или еще что-то столь же невероятное. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл осторожно. — Вы... вы смеетесь? — Нет, — сказал Хван, вытирая глаза — глаза, черт возьми, защипало. — Просто кашлянул. — Это был смех. — Это была отрыжка. — Отрыжка не звучит как «хы-хы-хы». — Я не издавал «хы-хы-хы». — Издавали. Я слышал. — Кирилл откинулся на спинку стула, конфета наконец провалилась. — Роман Юрьевич, вы смеетесь. Я от вас улыбки-то не видел за несколько месяцев. А тут — смех. Над моей идеей про фамилию. — Я не смеялся, — сказал Хван, возвращая лицу обычное выражение. — Просто представил, как она будет выглядеть на табличке. Аделаида Кладбище. Как персонаж Гоголя. — Вот! — Кирилл вскочил, заходил по кабинету. — Вот именно! Гоголь, Вий, мистика, кладбище, ритуал — это же ваш профиль! Это же идеально! Аделаида Викторовна Кладбище. Я завтра же закажу ей именную бирку для ошейника. Сделаем нормально, из латуни, гравировка. Чтобы все знали, с кем имеют дело. Хван посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна дожевала вымя, облизала усы. Посмотрела на Хвана. В ее взгляде не было ничего, кроме спокойствия. Фамилия ей, кажется, была безразлична. Или, наоборот, нравилась — кто разберет этих собак. — Не надо бирки, — сказал Хван. — Почему? — Потому что у нее и так на ошейнике все есть. Как Аделаида. — А на бирке будет Аделаида Викторовна Кладбище. Это уважение. К ней. К ее подвигу. — Какому подвигу? — Она ночью на заправке, — Кирилл понизил голос до шепота, хотя в кабинете, кроме них и собаки, никого не было, — вцепилась в горло бандиту. Это подвиг, Роман Юрьевич. За это медали дают. — Собакам не дают медалей. — А надо бы. — Кирилл подошел к Аделаиде, присел. — Аделаида Викторовна Кладбище. Вы — героиня. Я вами горжусь. Собака посмотрела на него. Потом перевела взгляд на Хвана. В глазах читалось: «Убери его. Забери меня. Сделай блядь хоть что-нибудь». Хван не убрал. Он сидел за столом, смотрел на Кирилла, который сидел на корточках перед собакой и что-то шептал ей про подвиги и героизм, и чувствовал, что в груди все еще теплится остаток того странного, давно забытого ощущения, которое люди называют смехом. — Лебедев, — сказал он. — У вас встреча во сколько? — В двенадцать, — не оборачиваясь, ответил Кирилл. — Успею. — Тогда сделайте кофе. Сегодня вы варите. Кирилл обернулся. Посмотрел на Хвана. Улыбнулся — быстро, по-своему, живо. — Легко, Роман Юрьевич. Вам какой? — Эспрессо. — А мне латте. С корицей. Я себе сам сделаю, вы не беспокойтесь. Он встал, прошел к кофемашине. Аделаида Викторовна смотрела на Хвана с облегчением. Хван поймал ее взгляд и слегка приподнял уголок губ — не улыбка, так, обозначение. Собака положила голову обратно на лапы. Закрыла глаза. Хван открыл ежедневник. Встреча с поставщиком через несколько минут. Нужно подготовиться. Но вместо этого он сидел и смотрел, как Кирилл возится с кофемашиной: как засыпает зерна, как ждет, пока взобьется молоко. Как посыпает корицей пенку — свою, и как ставит кружку на подставку, не на папку с договорами. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл, подавая эспрессо. — Вы сегодня какой-то другой. — Какой? — спросил Хван, принимая чашку. — Не знаю. — Кирилл задумался. — Мягче, что ли. Или... не то слово. — Выспавшийся? — подсказал Хван. — Вы не выспались, вы сами сказали. — Кирилл отхлебнул латте, оставил пенку на верхней губе, слизнул. — Нет. Другой. И это хорошо. Хван не ответил. Он пил кофе, смотрел в окно, чувствуя на ногах тяжелую голову Аделаиды Викторовны — она переползла к его креслу, как только Кирилл отошел. Собака вздыхала во сне. Кирилл допивал кофе, поглядывая на часы. Светлана Петровна в приемной разговаривала с кем-то по телефону. Было обычное утро. Почти обычное. За исключением того, что Хван опоздал, впустил в свой кабинет человека, который придумал его собаке фамилию, и засмеялся над этим. Над фамилией для собаки, господи. «Ты становишься мягким, Роман Юрьевич, — сказал он себе. — Совсем мягким». Аделаида Викторовна Кладбище вздохнула во сне и дернула лапой. Хван опустил руку, погладил жесткую шерсть. Собака затихла. Кирилл поставил пустую кружку на подставку, открыл коробку с конфетами, взял еще одну — на этот раз трюфель. Посмотрел на Хвана, потом на собаку. — Роман Юрьевич, — сказал он. — А можно я Аделаиде Викторовне Кладбище завтра еще вымени принесу? У меня осталось две упаковки, а я собакой обзавестись пока не могу, а пропадет же. — Можно, — сказал Хван. — И конфеты у вас почти закончились. Может, я принесу? Я сегодня вечером в магазине буду, куплю «Птичье молоко», вы же их не едите, а Светлане Петровне нравится. Или вы против? — Я не против, — сказал Хван. Кирилл кивнул и вышел. Хлопнула дверь приемной. Тишина. Хван сидел, пил кофе, гладил собаку. «Ты впустил его, — подумал он. — Впустил в свою жизнь. Сначала кофе, потом печенье, потом собака, потом фамилия. Что дальше?» Он не знал. И, кажется, не очень хотел знать. Потому что в груди все еще было тепло от того дурацкого, давно забытого смеха, и это тепло мешало думать о границах, которые он так долго и тщательно выстраивал. — Аделаида Викторовна Кладбище, — сказал он тихо, пробуя на вкус. Собака открыла один глаз, посмотрела на него. Потом закрыла обратно. — Я тоже, — сказал Хван. — Не знаю. Он допил кофе, убрал чашку, открыл ежедневник. Через несколько минут должен был прийти поставщик. Хван Роман Юрьевич, владелец похоронного бюро «Ритуал», человек с репутацией и связями, мужчина, который не смеялся уже бог знает сколько лет, сидел за столом, смотрел в ежедневник и думал о том, что сегодня после работы нужно заехать в зоомагазин за новой упаковкой сушеного вымени. Потому что завтра придет Лебедев и принесет свое, а свое тоже нужно, чтобы было. Мало ли. Он взял ручку, открыл заметки в ежедневнике. Написал: «Вымя говяжье, сушеное. Птичье молоко, две коробки». Посмотрел на написанное. Убрал ручку. — Идиот, — сказал он себе. Но без злости. Аделаида Викторовна Кладбище спала у его ног, положив голову на лапы. В кабинете было тихо. И это было хорошо.