Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван заметил это не сразу. Сначала списал на обычную трескотню — Кирилл всегда много говорил, с собакой или без нее. Но где-то через неделю после ночного происшествия до него дошло: сосед разговаривает с Аделаидой Викторовной так, будто она не собака, а полноценный участник беседы. И не в том дебильно-сюсюкающем формате, которым страдают некоторые владельцы, — тут Хван бы просто встал и выставил Кирилла за дверь, невзирая на конфеты и кофе. Нет. Кирилл общался с собакой как с очень солидной, умной, слегка заебанной жизнью дамой, которой по какому-то странному выверту судьбы досталось тело ризеншнауцера. Это открытие Хван сделал в среду, около девяти утра. Кирилл зашел, как всегда, без стука, сразу прошел к кофемашине, на ходу рассказывая о вчерашнем корпоративе в каком-то технопарке. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе в углу, положив голову на передние лапы, глаза прикрыты, но уши насторожены — не спала, слушала. — ...и этот идиот-тамада, которого наняли до меня, обещал им лазерное шоу, — Кирилл засыпал зерна, нажал кнопку. — Лазерное шоу, Карл, в бизнес-центре, где пожарка на дым срабатывает быстрее, чем невеста на слово «скидка». Я прихожу, а там уже декоратор плачет, потому что ее цветы задымились от тест-прогона. А этот клоун с лазерной указкой... Он говорил быстро, жестикулируя свободной рукой, но при этом периодически поглядывал на Аделаиду, словно проверял, слушает ли она. Кофе сварился. Кирилл налил себе латте, посыпал корицей, сделал глоток. Повернулся к собаке. — Аделаида Викторовна, вы бы видели эти цветы. Орхидеи. Капризные, как моя бывшая. Им всего-то нужно было не дымить. Но нет. Аделаида Викторовна открыла один глаз. Посмотрела на Кирилла. Закрыла. — Вот и я о том же, — сказал Кирилл, кивая, будто собака только что выдала развернутый комментарий. — Орхидеи вообще не для корпоративов. Это цветы для кабинета начальника, для статуса. А на массовое мероприятие нужно что-то попроще. Но клиентке объяснить невозможно. Она увидела в интернете... Хван сидел за столом, делал вид, что читает договор. На самом деле смотрел в одну точку и пытался понять: Кирилл реально ведет диалог с собакой или это такая форма монолога, когда человеку проще говорить, если рядом есть живое ухо? — ...я ей говорю: «Орхидеи завянут через два часа, у них корни в прозрачных горшках, им нужен свет, а у вас в зале будет полумрак». А она: «Но это же красиво». — Кирилл отхлебнул кофе, вздохнул. — Аделаида Викторовна, что вы думаете о женщинах, которые красоту ставят выше здравого смысла? Аделаида Викторовна не шевельнулась. — Молчите? — Кирилл склонил голову, всматриваясь в собаку. — Дипломатично. Я понимаю. Вы — дама, вам неудобно осуждать других дам. Хотя, по-моему, орхидеи на корпоративе — это преступление против флористики. И против моего бюджета, потому что я потом эти цветы за свой счет заменял. Он прошел к стулу у стены, сел, вытянул ноги. Пил кофе, смотрел на Аделаиду. Собака лежала с закрытыми глазами, но хвост ее один раз стукнул по полу — коротко, сухо. — Согласны? — обрадовался Кирилл. — Я знал, что вы меня поддерживаете. Вы — единственная женщина в этом здании, которая меня понимает. — Светлана Петровна вас тоже понимает, — заметил Хван, не поднимая головы. — Светлана Петровна — ангел, — сказал Кирилл. — Но она не видела тех орхидей. А Аделаида Викторовна — видела бы и всё поняла. У нее нюх на безвкусицу. Хван поднял глаза. Посмотрел на Кирилла, на собаку. Аделаида Викторовна лежала с непроницаемым выражением морды, но Хван готов был поклясться, что в ее глазах мелькнуло что-то вроде усталого согласия. «Они сговорились», — подумал Хван. И вернулся к договору. Через два дня случился эпизод, который Хван запомнил надолго. Он проводил встречу с клиентами — пожилой парой, потерявшей сына. Мужчина держался, женщина плакала в платок, негромко, почти беззвучно. Хван говорил тихо, разбирал документы, оформлял заказ на закрытый гроб и кремацию. Аделаида Викторовна, как всегда, лежала в углу, не мешая. В середине разговора дверь приемной тихо открылась — Кирилл заглянул, увидел клиентов, понял, что не вовремя. Но вместо того чтобы сразу уйти, присел на корточки у порога, помахал рукой Аделаиде. Собака подняла голову, посмотрела на него. Кирилл сложил ладони вместе, изобразил молящегося, потом показал пальцем на кофемашину — мол, я потом, ладно? Аделаида Викторовна смотрела на него секунду, потом медленно, с достоинством, опустила голову обратно на лапы. Кирилл кивнул, как будто получил разрешение, и бесшумно исчез. Клиенты ничего не заметили. Хван заметил всё. После того как пара ушла, он сидел за столом и смотрел на собаку. — Ты ему разрешила зайти попозже? — спросил он. Аделаида Викторовна посмотрела на него. Взгляд был спокойным, даже снисходительным. «Ты же видел», — говорил этот взгляд. — Ты не начальник в этом кабинете, — сказал Хван. — Я начальник. Собака закрыла глаза. Хвану показалось, что она усмехнулась. Он не стал спорить. Но настоящий спектакль развернулся в пятницу. Кирилл пришел в плохом настроении. Хван понял это сразу — по тому, как открылась дверь: без обычного треска, медленно, и по голосу — без утренней бодрости. — Доброе утро, — сказал Кирилл тихо. Прошел к кофемашине, сварил кофе. Сегодня — без корицы. Сел на стул, откинулся, закрыл глаза. Аделаида Викторовна подняла голову. Посмотрела на него. — Клиентка, — сказал Кирилл, не открывая глаз. — Свадьба через три недели. Решила, что хочет тематическую церемонию в стиле «Великий Гэтсби». Джаз, перья, шампанское рекой. Бюджет — как на детский утренник в ДК. Пауза. Аделаида Викторовна не двигалась. — Я ей объясняю: «Великий Гэтсби» — это дорого. Очень дорого. Аренда зала в стиле ар-деко, костюмы, живая музыка, антураж. Она говорит: „А можно недорого? Ну, просто чтобы было похоже“». Кирилл открыл глаза, повернул голову к собаке. — Аделаида Викторовна, вы как думаете: можно сделать «Великого Гэтсби» недорого? Собака смотрела на него. Не моргала. — Я тоже так думаю, — сказал Кирилл. — Нельзя. Но она настаивает. Говорит: «Вы же профессионал, придумайте что-нибудь». Я ей предлагаю заменить живую музыку на фонограмму, перья — на бумажные помпоны, шампанское — на игристое из пластиковых бутылок. Она говорит: «Это не то». Я говорю: «Так и бюджет не тот». Она обиделась. Сказала, что подумает, не нанять ли другого организатора. Кирилл допил кофе, поставил кружку на стол. — Другого организатора, — повторил он. — За три недели. Которая сделает ей «Великого Гэтсби» на бюджет детского утренника. Аделаида Викторовна встала. Не спеша, с достоинством. Подошла к Кириллу, села напротив. Положила тяжелую голову ему на колено. Кирилл замер. Посмотрел на собаку. — Это вы меня утешаете? — спросил он. Аделаида Викторовна вздохнула. Громко, протяжно, по-человечески. — Спасибо, — сказал Кирилл тихо, погладил ее по голове. — Вы правы, она вернется. Через неделю обзвонит всех организаторов в городе, поймет, что цены везде одинаковые, а я еще и скидку сделал, потому что мне зал понравился. Она вернется. А я сделаю ей «Гэтсби» из того, что есть, и она будет счастлива. Потому что главное на свадьбе — не джаз и не перья, а чтобы невеста не плакала. Собака слушала, не перебивая. Когда Кирилл закончил, она лизнула его в подбородок — один раз, шершаво — и вернулась на свое место. Улеглась, положила голову на лапы. — Спасибо, Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл. — Вы — лучший психотерапевт в этом городе. Хван смотрел на всё это из-за стола. У него было ощущение, что он сидит в приемном покое местной дурки. И врач в этой дурке — Аделаида Викторовна Кладбище. А пациент — Лебедев, который приходит на сеансы каждое утро, рассказывает о своих проблемах, получает одобрение или осуждение взглядом, иногда — лизанием в подбородок, и уходит успокоенный. — Лебедев, — сказал Хван. — А? — Кирилл обернулся, будто только что вспомнил, что в кабинете есть еще один человек. — Вы в порядке? — Да, — Кирилл кивнул. — Всё нормально. Просто утро тяжелое. Аделаида Викторовна меня успокоила. Хван посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна лежала с видом человека, который только что провел сложную психотерапевтическую сессию и теперь заслужил отдых. — Она у вас вообще по какому профилю? — спросил Кирилл, проследив его взгляд. — Психиатр? Невролог? Или просто мудрая женщина, которая всё понимает? — Она собака, — сказал Хван. — Роман Юрьевич, — Кирилл посмотрел на него с укоризной. — Вы же видели, что сейчас произошло. Разве это поведение простой собаки? — Это поведение собаки, которую выкормили сушеным выменем и бычьими корнями. Она вас идентифицирует как источник пищи. А вы для нее — объект, который этот источник приносит. Всё остальное — антропоморфизм. — Антропоморфизм, — повторил Кирилл, усмехнувшись. — Роман Юрьевич, вы бы в ежедневнике записали: «Сегодня Кирилл пришел расстроенный, Аделаида Викторовна его утешила, а я сказал слово “антропоморфизм”». Это же классика. Вы — холодный рационалист, я — творческая натура, собака — мудрый посредник. Как в плохом фильме. — Я не холодный, — сказал Хван. — Вы даже не улыбнулись, когда Аделаида Викторовна меня лизнула. Это было трогательно. Я чуть не прослезился. А вы сидели с каменным лицом. — Я думал. — Вы даже кофе себе не налили. У вас чашка пустая стояла. Хван посмотрел на кружку. Пустая. Он действительно не пил кофе — просто сидел и наблюдал, как Кирилл разговаривает с собакой, а собака — с Кириллом. — Ладно, — сказал Хван. — Было трогательно. Кирилл расплылся в улыбке. — Я знал, что вы не железный. — Не испытывайте мое терпение. — Не буду. — Кирилл встал, потянулся. — Спасибо за кофе. И за психотерапию. Аделаида Викторовна, я к вам вечером зайду, хорошо? Принесу что-нибудь вкусное. Собака открыла один глаз. Посмотрела на Кирилла. Закрыла. Кирилл вышел. Хван остался в кабинете один, если не считать собаку. — Ты с ним сговорилась, — сказал он Аделаиде. — Ты специально его утешаешь, чтобы он приносил вкусняшки. Собака не ответила. Но хвост ее один раз стукнул по полу. — Я всё вижу, — сказал Хван. — Ты меня не проведешь. Аделаида Викторовна вздохнула, перевернулась на другой бок, демонстрируя полное равнодушие к его словам. Хван смотрел на нее, и в голову лезли крамольные мысли: а что, если Кирилл прав? Что, если это действительно не просто собака? Пятнадцать лет в ритуальном бизнесе, он видел много странного, но чтобы собака работала психотерапевтом — такого еще не было. — Иди сюда, — сказал он. Аделаида Викторовна не двинулась. — Иди сюда, я сказал. Собака встала, подошла, села рядом, положила голову ему на колено. Хван погладил жесткую шерсть. — Ты слишком умная, — сказал он. — Это подозрительно. Аделаида Викторовна смотрела на него снизу вверх. В глазах — спокойствие и легкое превосходство. — Ладно, — сказал Хван. — Живи. Собака лизнула его в руку. Не в лицо — в руку. Сдержанно, по-деловому. И вернулась на свое место. Хван открыл ежедневник. Взглянул на записи. «Вымя говяжье, сушеное. Птичье молоко, две коробки». Ниже, вчерашним числом, он добавил: «Корм для собак, премиум, беззерновой. Игрушка — канат с узлами (Кирилл принес, старый порвался)». Он взял ручку, подумал, дописал: «Антропоморфизм — не диагноз». Посмотрел на написанное. И зачеркнул. Потому что если бы это был диагноз, то болели уже двое: Лебедев и он сам. А Аделаида Викторовна Кладбище, судя по всему, была единственным здоровым существом в этом кабинете. Он закрыл ежедневник. Собака спала, положив голову на лапы. В кабинете было тихо. Хван сидел, смотрел на нее и думал о том, что сегодня после работы нужно будет купить не только вымя, но и еще одну коробку «Птичьего молока». Потому что вчера Кирилл съел последнюю конфету, а Светлана Петровна, кажется, тоже к ним пристрастилась. И потому что это не имеет ровно никакого отношения к антропоморфизму. Просто порядок. Просто чтобы было.