Часть 10
24 марта 2026 г., 19:52
Хван заработался допоздна.
Такое случалось нечасто — он старался выстраивать график так, чтобы к восьми-девяти быть дома, с собакой, ужином и документалкой про пингвинов. Но сегодня с утра позвонил заказчик из областной администрации: умер важный человек, похороны завтра в одиннадцать, нужен полный пакет, и чтобы всё было идеально. Хван провел полдня на телефоне, согласовывая с крематорием, кладбищем, транспортом, венками. Потом приехал поставщик с новыми образцами ритуальных принадлежностей — задержался на два часа. Потом Светлана Петровна ушла, а Хван остался разбирать бумаги, накопившиеся за неделю.
К девяти вечера он понял, что сил ехать домой и готовить ужин нет. Заказал доставку из «Якитории» — суши, роллы, мисо-суп. Аделаиде Викторовне — кусок куриного филе без соли, который он разогрел в микроволновке.
Он сидел за столом, ел палочками, листал договоры. Аделаида Викторовна лежала на своем пледе в углу, жевала филе и иногда поглядывала на Хвана. В кабинете горела только настольная лампа — желтый круг света на столе, остальная комната тонула в полумраке. Хван предпочитал так работать, когда задерживался: от верхнего света уставали глаза, да и атмосфера была другой — камерной, располагающей к тишине.
Окна его кабинета выходили на улицу, но плотные шторы были задернуты. Снаружи, если смотреть со стороны, кабинет казался почти темным — только узкая полоска света по краю штор, и ту заметишь, только если знаешь, куда смотреть.
Хван допил остывший кофе, отставил кружку. Взял следующий договор.
В коридоре послышались шаги. Быстрые, нервные. Хван поднял голову, прислушался. Шли не из тамбура, а со стороны лестницы и правого крыла. Кирилл. Хван вернулся к бумагам.
Дверь в приемную распахнулась с грохотом.
Хван дернулся, и рука непроизвольно потянулась к ящику стола, где лежал травмат. Аделаида Викторовна вскочила, зарычала — низко, протяжно.
В проеме стоял Кирилл.
Лицо белое, глаза вытаращены, волосы торчат во все стороны. Футболка мокрая под мышками, дышит тяжело, как после спринта. Вцепился в дверной косяк обеими руками, пальцы побелели от напряжения.
— ТАМ ЧТО-ТО ЕСТЬ! — выдохнул он шепотом. Не криком — именно шепотом, но таким напряженным, что голос срывался на шипение.
Хван замер. Аделаида Викторовна перестала рычать, но шерсть на загривке все еще стояла дыбом. Собака смотрела на Кирилла, потом перевела взгляд в коридор, откуда он прибежал.
— Что? — спросил Хван спокойно. Руку от ящика убрал.
— Там, — Кирилл махнул рукой куда-то в сторону, не оборачиваясь. — В вашем зале. Там что-то есть. Я слышал.
— В каком зале?
— Ну где вы гробы выставляете. В демонстрационном. Я через стенку работал, свет выключил, собирался домой, и вдруг... — он запнулся, сглотнул. — Звуки. Оттуда. Какие-то звуки.
Хван посмотрел на него. Как на форменного дебила.
— Звуки? — переспросил он.
— Да! Шорох. Стук. И... — Кирилл понизил голос до заговорщического шепота. — Я не знаю. Какое-то движение. Будто кто-то там ходит. Или... ну, вы понимаете.
— Не понимаю, — сказал Хван.
— Ну, там же гробы, — Кирилл посмотрел на него с таким выражением, будто объяснял очевидное. — А в гробах... мало ли.
Хван вздохнул.
Жизнь научила его одному: никакой загробной жизни нет. Призраков нет. Ничего нет. За пятнадцать лет в похоронном бизнесе он видел покойников в самых разных состояниях — от мирно усопших стариков до тех, кого привозили ночью в состоянии, близком к упаковке мясного фарша категории «Г». И ни один из них не встал, не заговорил, не подал признаков жизни. Ни разу.
А вот живые — другое дело. Среди живых встречается удручающе огромное количество долбоебов, мудаков и тупарезов. И некоторые из них способны на такое, что никакой потусторонний ужас не сравнится.
— Лебедев, — сказал Хван. — В мире нет призраков.
— Откуда вы знаете?
— Пятнадцать лет работаю с мертвыми. Ни один не пожаловался на качество обслуживания.
— Это не аргумент.
— Это единственный аргумент, который мне нужен.
Кирилл не уходил. Стоял в дверях, переминался с ноги на ногу, поглядывал в коридор. Аделаида Викторовна подошла к нему, понюхала ноги. Кирилл инстинктивно прижался к косяку.
— Если не призраки, — сказал он, — то кто? Кто-то мог залезть. Воры. Или вандалы. Или... малолетние дебилы. Вы же сами говорили, что у вас там окна во двор, и по пожарной лестнице влезть — раз плюнуть.
Хван задумался. Это уже было разумно.
Демонстрационный зал находился в торце здания, окна действительно выходили во двор. Там и правда была пожарная лестница — старая, ржавая, но залезть по ней ничего не стоило. В зале стояли образцы гробов, венков, ритуальных принадлежностей. Не то чтобы это была лакомая добыча для воров — кому нужен гроб, даже дубовый, с ручной резьбой? Но вандалы — другое дело. Или бомжи, которые ищут, где переночевать. Такое уже случалось. Пару раз за пятнадцать лет.
— Ладно, — сказал Хван. — Проверим.
Он встал из-за стола. Надел куртку — в коридоре было прохладно. Взял ключи, телефон. Аделаида Викторовна встала рядом, готовая следовать.
— Вы со мной? — спросил Хван у Кирилла.
— Я? — Кирилл побледнел еще сильнее, если такое вообще было возможно. — Я... да. Конечно. Но я сзади.
— Как хотите.
Хван вышел в приемную, прошел через тамбур в коридор. Аделаида Викторовна цокала когтями следом. Кирилл плелся сзади, держась за рукав куртки Хвана.
— Отпустите, — сказал Хван.
— Не могу, — честно признался Кирилл. — Ноги не слушаются.
— Тогда держитесь за собаку.
Кирилл посмотрел на Аделаиду. Собака шла уверенно, голова поднята, уши торчком.
— Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, перехватывая ее за ошейник. — Вы пойдете со мной? Мне как-то спокойнее с вами.
Собака повела ухом, но не остановилась.
— Это потому что она угонщику горло чуть не выгрызла? — спросил Хван, не оборачиваясь.
— Нет, — быстро сказал Кирилл. — Это потому что она замечательная дама и внушает доверие. Угонщик тут вообще ни при чем.
Хван не стал спорить.
Демонстрационный зал находился в конце коридора, за двустворчатой дверью. Хван шел первым, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Аделаида Викторовна — справа, Кирилл сзади, вцепившись в ее ошейник.
У двери Хван остановился. Прислушался.
Тишина.
— Что именно вы слышали? — спросил он негромко.
— Шорох. И стук. Будто кто-то ходит и задевает что-то. И еще... — Кирилл сглотнул. — Будто кто-то дышит.
Хван толкнул дверь.
Зал был темным. Окна выходили во двор, фонари с той стороны не горели — опять перегорели, надо было вызвать электрика. Шторы не задернуты, но света снаружи почти не было, только слабый отсвет от дальнего фонаря за забором. Внутри — чернота.
Хван поднял телефон, повел лучом фонарика. Свет выхватил ряд гробов вдоль стены — дуб, орех, сосна, крышки закрыты. Венки на подставках, баннеры с образцами памятников. Всё на своих местах.
— Свет где? — шепотом спросил Кирилл из-за спины.
— Выключатель в конце зала, — сказал Хван.
— А... а почему вы не щелкнете здесь, у входа?
— Потому что выключатель в конце зала, — повторил Хван. — Здесь, у входа, его никогда не было. Проводка с шестидесятых, не переделывали.
Кирилл издал звук, похожий на сдавленный писк.
Хван двинулся вперед. Медленно, спокойно, лучом фонаря проверяя пространство. Справа — стеллажи с каталогами, слева — витрины с образцами обивочных тканей. Впереди — ряд гробов, а за ними, у дальней стены, выключатель.
Аделаида Викторовна шла рядом, когти цокали по кафелю. Кирилл семенил сзади, не отпуская ошейник. Собака двигалась ровно, без напряжения. Хван отметил это: если бы в зале был посторонний, она бы уже подала сигнал.
Они прошли половину зала. Луч фонарика скользнул по гробу из массива дуба — новинка, поставили на прошлой неделе, дорогой, с ручной резьбой и шелковой обивкой.
Крышка была открыта.
Хван остановился. Навел фонарик.
В гробу лежал человек.
Старый, грязный, в рваной куртке, поверх которой намотаны какие-то тряпки. Лицо не разобрать — в тени, под бородой и спутанными волосами. Глаза закрыты. Рот приоткрыт.
Кирилл этого еще не видел — стоял за спиной Хвана. Но заметил, что луч фонарика замер на одном месте, и напрягся.
— Что там? — шепотом спросил он.
— Человек, — сказал Хван.
— Живой? — Голос сорвался на фальцет.
— Не знаю.
Хван шагнул ближе. Аделаида Викторовна пошла за ним. Кирилл дернулся, потянул ее за ошейник, но собака не сдвинулась. Кирилл остался стоять на месте, выпустив ремень.
Хван подошел к гробу, навел фонарик на лицо.
Человек зашевелился.
Кирилл увидел движение.
И заорал.
Это был визг. Такой, каким обычно орут девчонки в фильмах ужасов, когда маньяк выскакивает из шкафа. Высокий, заливистый, полный животного ужаса. Хван даже вздрогнул — не от страха, а от неожиданности.
Кирилл заорал, попятился, споткнулся о подставку с венком, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но не удержался — глаза закатились, ноги подкосились, и он начал валиться назад.
Хван успел.
Шагнул обратно, подхватил Кирилла под мышки, не давая ему рухнуть на кафель. Кирилл весил немного — сухой, тощий, почти невесомый, — но Хвану все равно пришлось напрячься, чтобы удержать его и не уронить.
— Лебедев, — сказал Хван, перехватывая его удобнее. — Лебедев, очнитесь.
Кирилл не реагировал. Голова свесилась набок, лицо белое, дыхание поверхностное.
Человек в гробу зашевелился, сел. Поморгал, посмотрел на Хвана мутными глазами. Изо рта пахнуло перегаром — даже с расстояния в метр.
— А? — сказал человек. — Что?
— Вы кто? — спросил Хван.
— Я? — человек почесал затылок, задумался. — Я Вася.
— Вася, вы зачем в гробу?
— А че? — Вася осмотрелся, будто только сейчас понял, где находится. — Тепло тут. На улице холодно. А окно открыто было. Я залез.
Хван смотрел на него.
Пьяный бомж.
Просто пьяный бомж, который нашел открытое окно и решил, что гроб — отличное место для ночлега. Мягко, наверное, внутри. Шелковая обивка. Тепло.
— Окно? — переспросил Хван.
— Ага, — кивнул Вася. — Там, в конце. Не закрыто. Я через него. А тут темно, я не видел, куда лезу. А когда увидел — уже поздно было. А спать хотелось.
Хван припомнил: днем сотрудники проветривали зал. Наверное, забыли закрыть. Или закрыли плохо, и ветром открыло. Старое здание, окна неплотные.
Он перевел взгляд на Кирилла. Тот был без сознания, но дышал уже ровнее.
— Аделаида, — сказал Хван. — Сидеть.
Собака села у ног, не сводя глаз с Васи.
Хван вытащил телефон, вызвал полицию. Объяснил ситуацию: пьяный мужчина проник в помещение, лежал в демонстрационном гробу, сосед в обмороке, скорая не нужна, сосед просто испугался.
Потом аккуратно опустил Кирилла на пол, прислонив спиной к стене. Похлопал по щекам.
— Лебедев. Кирилл.
Кирилл застонал, повел головой. Открыл глаза. Посмотрел на Хвана.
— Я умер? — спросил он сипло.
— Нет.
— А кто умер?
— Никто.
— А почему я лежу?
— Вы упали в обморок.
Кирилл поморгал. Потом сел, огляделся. Увидел Васю, который сидел в гробу и с интересом наблюдал за происходящим. Почесывал живот. Воняло от него перегаром, немытым телом и чем-то кислым.
— Это... — Кирилл поднял палец, ткнул в сторону Васи. — Это что?
— Бомж, — сказал Хван. — Залез через окно. Спать.
Кирилл смотрел на Васю. Вася смотрел на Кирилла. Помолчали.
— Он в гробу спал? — спросил Кирилл.
— В гробу, — подтвердил Хван.
— А я... я думал...
— Я знаю, что вы думали.
Кирилл закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Хван сначала решил, что он плачет, но потом понял — Кирилл смеется. Сдавленно, нервно, со всхлипами, но смеется.
— Боже, — простонал Кирилл из-под ладоней. — Боже, какой позор. Я обосрался от бомжа. Я в обморок упал от бомжа. Я — ведущий свадеб, организатор мероприятий, человек, который умеет держать зал, — я упал в обморок, потому что бомж спал в гробу.
— Вы не знали, что это бомж, — сказал Хван.
— Я визжал, — продолжил Кирилл, не слушая. — Я визжал как девчонка. Я вцепился в вашу собаку. Я думал, что там... я думал...
— Лебедев, — Хван положил руку ему на плечо. — Хватит. Вы живы. Все живы. Бомжа сейчас заберут. Всё в порядке.
Кирилл убрал руки от лица. Глаза красные, щеки мокрые — то ли от смеха, то ли от пережитого ужаса. Посмотрел на Хвана.
— Вы меня подняли? — спросил он.
— Подхватил, — поправил Хван. — Вы падали, я подхватил.
— А если бы вы не подхватили, я бы головой об кафель?
— Да.
Кирилл посмотрел на кафель. Потом на Хвана.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Приехала полиция. Двое в форме, молодые, сонные. Посмотрели на Васю, посмотрели на гроб. Составили протокол. Вася не сопротивлялся, даже помогал — сам назвал себя, сам рассказал, как залез. Окно закрыли, зафиксировали. Сказали, что завтра нужно будет прийти в отделение, написать заявление.
Хван проводил полицию, запер дверь. Вернулся в зал.
Кирилл сидел на полу, прислонившись к стене. Аделаида Викторовна лежала рядом, положив голову ему на колено. Кирилл машинально гладил ее и смотрел в одну точку.
— Едем домой, — сказал Хван. — Я вас подвезу.
— Я на своей машине, — сказал Кирилл.
— Оставите здесь. Завтра заберете.
Кирилл подумал, потом кивнул. Встал, опираясь на стену. Ноги слушались не очень.
— Аделаида Викторовна, — сказал он собаке. — Вы меня проводите?
Собака встала, тряхнула головой.
Хван закрыл зал, еще раз проверил окна. Выключил свет в коридоре, взял ключи. Кирилл плелся сзади, держась за Аделаиду.
В машине Хван открыл заднюю дверь. Аделаида Викторовна запрыгнула на свое место, улеглась. Кирилл сел рядом, обнял собаку, положил голову ей на загривок.
— Аделаида Викторовна, — сказал он глухо. — У меня, кажется, случился микроинсульт. Или миниинфаркт. Или что там вообще бывает от страха.
Собака лизнула его в ухо.
— Вы меня слышите? — Кирилл поднял голову, посмотрел на собаку. — Я говорю: я, может быть, сейчас умру от последствий испуга. А вы меня в ухо лижете.
Аделаида Викторовна посмотрела на него. Вздохнула. Положила голову ему на колено.
— Вот, — сказал Кирилл, поглаживая жесткую шерсть. — Хоть кто-то меня понимает. А Роман Юрьевич, — он понизил голос, но в тишине салона Хван слышал всё, — Роман Юрьевич даже не улыбнулся. Стоял над гробом, как над покойником. Никаких эмоций. Хотя я мог умереть от страха.
— Вы не могли умереть от страха, — сказал Хван, трогаясь с места.
— А вот и мог. У меня сердце слабое.
— Вы пьете по три литра кофе в день и работаете по шестнадцать часов. Если у вас и слабое что-то, то не сердце.
Кирилл хотел возразить, но не нашелся.
Хван ехал по ночной Москве, смотрел на дорогу. В зеркале заднего вида видел Кирилла, который сидел, обняв собаку, и что-то шептал ей про микроинфаркты и несправедливость жизни. Аделаида Викторовна терпела, иногда вздыхала.
Хван вспомнил, как Кирилл визжал. Высоко, заливисто, как девчонка. Как побелел, как закатил глаза, как начал падать. Как Хван подхватил его, почувствовал под руками тонкие плечи, легкое тело.
И как потом Кирилл, сидя на полу в демонстрационном зале, закрывал лицо руками и смеялся, смеялся, смеялся.
Хван тихо хмыкнул.
— Вы что-то сказали? — спросил Кирилл с заднего сиденья.
— Нет.
— Я слышал, вы хмыкнули.
— Вам показалось.
Хван смотрел на дорогу, но уголки губ поднялись. Он снова вспомнил, как Кирилл визжал, и сдерживал смех. Сдерживал, сдерживал, но в конце концов не удержался — хмыкнул еще раз, громче.
— Роман Юрьевич! — Кирилл привстал, заглянул через спинку переднего сиденья. — Вы смеетесь! Я же вижу, вы смеетесь!
— Нет.
— Вы хмыкаете!
— Я кашляю.
— Вы кашляете, когда смеетесь! Это нечестно! Я пережил стресс, я мог умереть, а вы смеетесь над моим страхом!
— Я не над страхом, — сказал Хван. — Я над тем, как вы визжали.
Кирилл сел обратно. Помолчал.
— Я визжал, — сказал он тихо. — Как девчонка.
— Да.
— Я опозорен.
— Вы живы. Это главное.
Кирилл помолчал еще минуту. Потом сказал:
— А вы правда смеетесь?
Хван посмотрел в зеркало. Кирилл сидел, обняв собаку, и смотрел на него с удивлением и какой-то странной теплотой.
— Немного, — признался Хван.
И тихо засмеялся. В голос. Коротко, сдавленно, но в голос. Кирилл смотрел на него через зеркало заднего вида и улыбался.
Аделаида Викторовна вздохнула. Посмотрела на Хвана, потом на Кирилла. Во взгляде читалось: «Ну наконец-то. Всего-то нужно было напугать соседа до обморока и найти бомжа в гробу».
Хван высадил Кирилла у его дома. Тот вышел из машины, постоял, держась за дверцу.
— Роман Юрьевич, — сказал он. — Спасибо, что подвезли. И за то, что подхватили. Я серьезно.
— Не за что, — сказал Хван.
— Завтра я приду за кофе. Можно?
— Можно.
— И Аделаиде Викторовне принесу что-нибудь. За поддержку.
Собака высунула морду в окно, посмотрела на Кирилла.
— До завтра, — сказал Кирилл, погладил ее по голове. — Вы замечательная дама. Спокойной ночи.
Он захлопнул дверь, пошел к подъезду. Хван смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за дверью. Потом перевел взгляд на собаку.
— Ну, Аделаида Викторовна Кладбище, — сказал он. — Как вам сегодняшний вечер?
Собака посмотрела на него. Вздохнула. Улеглась на сиденье, положив голову на лапы.
— Я тоже, — сказал Хван. — Не знаю.
Он выехал со двора, влился в ночной поток. В зеркале заднего вида отражались огни города. На заднем сиденье сопела собака. Хван ехал домой, и на лице у него была улыбка. Не хмыканье, не усмешка — настоящая, пусть и не широкая, улыбка.
Он подумал, что сегодняшний вечер был странным.
И, как ни странно, неплохим.
