Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

К Новому году Хван относился с профессиональным спокойствием человека, который видел слишком много смертей, чтобы придавать значение календарным вехам. Люди умирали двадцать четыре на семь — и тридцать первого, и первого, и в любые другие дни. Уж он-то знал. За пятнадцать лет был год, когда под бой курантов он стоял на кладбище с фонариком и следил, чтобы клиента в могилу уложили аккуратно. Без эксцессов. Ночные захоронки не спрашивают, праздник сегодня или будни. Так что мандаринами, елкой и оливье Хван не заморачивался. В квартире стояла тишина, на кухне — обычный ужин, в холодильнике — бутылка хорошего коньяка, которую он открыл бы, если бы захотел. Или не открыл бы. Какая разница. Другое дело — Лебедев. Для Кирилла декабрь был адом. Хван понял это числа двадцатого, когда сосед влетел в кабинет с кружкой-термосом объемом почти литр — припер ее в начале декабря, не спросив, поставил на тумбу рядом с кофемашиной и с тех пор использовал по назначению, выпивая за утро столько кофе, что хватило бы на взвод. — Доброе утро! — рявкнул Кирилл, врываясь в приемную. Голос севший, хриплый, но бодрый. — Аделаида Викторовна, привет! Роман Юрьевич, я сегодня без разговоров, у меня через сорок минут выезд в область, надо доехать, пока пробок нет. Он уже заливал молоко в кофемашину, засыпал зерна, жал кнопки. Движения быстрые, дерганые, пальцы дрожат. Но не от страха — от усталости и кофеина. Хван сидел за столом, пил свой эспрессо. Смотрел на Кирилла. — Вы спали сегодня? — спросил он. — А? — Кирилл обернулся. — Да, часа три. Нормально. У меня вчера корпоратив в «Ритце», потом выездная регистрация, потом... Он махнул рукой, не договорив. Кофе сварился, Кирилл налил его в свою литровую кружку, добавил корицы — щедро, половину баночки. Хван смотрел на это с ужасом, который старался не показывать. — Вы так корицу изведете, — сказал он. — Куплю новую, — Кирилл отхлебнул, обжегся, зашипел. — Завтра. Или послезавтра. Недели через две. Я сейчас вообще не помню, какой сегодня день. — Двадцать третье. — Двадцать третье? — Кирилл округлил глаза. — А мне казалось, двадцать пятое. Ну, значит, у меня еще два дня до пика. Хорошо. Он допил половину кружки, поставил ее на стол, подошел к Аделаиде. Собака лежала на пледе, смотрела на него. Кирилл присел на корточки. — Аделаида Викторовна, — сказал он, поглаживая жесткую шерсть. — У меня сегодня корпоратив в логистической компании. Тема — «Дед Мороз на складе». Я должен в костюме Деда Мороза проводить конкурсы среди грузчиков. Что вы думаете? Аделаида Викторовна посмотрела на него. Моргнула. — Я тоже считаю, что это идиотизм, — сказал Кирилл. — Но клиент заплатил. И заплатил хорошо. Так что я — Дед Мороз. С посохом и мешком. И с конкурсом «Кто быстрее соберет паллету». — Вы же не грузчик, — заметил Хван. — А я и не буду собирать. Я буду судить. И раздавать призы. Всё честно. Он встал, допил кофе. Кружку сполоснул, поставил на место. На ходу взял из вазочки печенье — мягкое, которое Хван теперь покупал специально, — и сунул в рот. — Спасибо, Роман Юрьевич. Я побежал. Вечером еще один корпоратив, в технопарке, потом репетиция на завтра. Завтра у меня три мероприятия. — Три? — переспросил Хван. — Утро — детский утренник, день — корпоратив в банке, вечер — свадьба. Свадьба, Карл, двадцать четвертого декабря. Кто женится двадцать четвертого декабря? — Безумцы, — сказал Хван. — Или люди, у которых другого окна нет, — вздохнул Кирилл. — Ладно, я побежал. Аделаида Викторовна, я вечером зайду. Можно? Собака махнула хвостом. Кирилл исчез так же быстро, как появился. Хлопнула дверь приемной, потом входная. Хван остался сидеть, смотреть на кружку-термос, которую Кирилл не убрал, — оставил на тумбе рядом с кофемашиной. На дне еще плескалось, не допил. Хван посмотрел на Аделаиду. — Он себя убьет, — сказал он. Собака вздохнула. — Я серьезно. Три мероприятия в день, три часа сна, литр кофе. Он не ест вообще. Я за ним наблюдаю. Он забегает, пьет кофе, хватает печенье — и всё. Печенье — это не еда. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Взгляд был красноречивым: «И что ты сделаешь?» Хван ничего не ответил. Но на следующий день, когда Кирилл влетел в кабинет в седьмом часу утра — он начал приходить раньше, чтобы всё успевать, — на столе рядом с кофемашиной стоял пакет. — Это что? — спросил Кирилл, замирая. — Сэндвичи, — сказал Хван, не поднимая головы от ежедневника. — Светлана Петровна заказала лишние. Не пропадать же. Кирилл заглянул в пакет. Там было два сэндвича с курицей и сыром, на свежем хлебе, с салатом. Хван купил их утром в пекарне через дорогу. — Светлана Петровна заказала сэндвичи? — переспросил Кирилл. — В семь утра? — Она рано приходит, — сказал Хван. — Ешьте, не стойте. Кирилл посмотрел на него. Хван чувствовал взгляд, но глаз не поднимал. Сделал вид, что читает договор, в который уже смотрел пятнадцать минут. — Спасибо, — сказал Кирилл тихо. И съел оба сэндвича за три минуты, запивая кофе. Хван видел краем глаза, как быстро он жует, как глотает, почти не прожевывая. Как пальцы дрожат, когда разворачивают упаковку. На следующий день Хван купил не сэндвичи, а два бургера. Потому что сэндвичи Кирилл съедал за минуту, а бургеры — дольше, горячие, с мясом. В пекарне через дорогу бургеров не было, пришлось заехать во «Вкусно — и точка» по пути на работу. Хван стоял в очереди в семь утра, среди людей, которые брали кофе с собой, и чувствовал себя идиотом. Но бургеры купил. Кирилл влетел в кабинет, увидел пакет, открыл. — Это не сэндвичи, — сказал он. — Я заметил, — сказал Хван. — Это бургеры. — Да. — Роман Юрьевич, вы ездили за бургерами в семь утра? — Светлана Петровна заказала. — Светлана Петровна — женщина в возрасте, она не ест бургеры в семь утра. — Она заказала для внуков. — У Светланы Петровны нет внуков. Хван поднял голову. Посмотрел на Кирилла. Кирилл смотрел на него. В глазах — усталость, недоверие и что-то еще. Что-то, от чего Хвану захотелось снова опустить глаза в бумаги, но он не стал. — Ешьте, — сказал он. — У вас через час выезд. Кирилл съел оба бургера. Медленнее, чем сэндвичи. Хван заметил, что теперь он жует, а не просто глотает. Пьет кофе. Иногда поглядывает на Хвана, но ничего не говорит. Аделаида Викторовна смотрела на всё это из угла. Хван поймал ее взгляд. В глазах собаки читалось удовлетворение. Как будто она давно ждала, когда он начнет подкармливать Кирилла, и теперь, когда это наконец случилось, считала свою миссию выполненной. — Не смотри на меня так, — сказал Хван собаке. — Что? — обернулся Кирилл. — Я не вам. Кирилл посмотрел на Аделаиду, потом на Хвана, потом снова на Аделаиду. — Вы с ней разговариваете, — сказал он. — Вы официально начали разговаривать с собакой. — Я всегда с ней разговаривал. — Нет, вы говорили ей «сидеть», «лежать», «нельзя». А сейчас вы сказали: «Не смотри на меня так». Это уже диалог. Это общение. — Ешьте бургер, — сказал Хван. Кирилл засмеялся. Устало, но искренне. Доел бургер, допил кофе, чмокнул Аделаиду в нос — она перенесла это с королевским достоинством — и ушел. Хван остался в кабинете, смотрел в окно. Светало поздно, декабрьское утро было серым, мрачным. На стекле — разводы от дождя. — Ты довольна? — спросил он у Аделаиды. Собака лежала на пледе, положив голову на лапы. Хвост стукнул по полу. — Я не понял вопроса, — сказал Хван. Хвост стукнул еще раз. Хван махнул рукой, открыл ежедневник. Сегодня было два выезда. Потом встреча с поставщиком. Потом — звонок Павлу Сергеевичу. Обычный день. Кирилл появлялся в кабинете каждое утро, но времени на разговоры почти не было. Он залетал, пил кофе, ел то, что Хван оставлял на столе, — сэндвичи, бургеры, иногда круассаны, если Хван заезжал в нормальную пекарню, — перекидывался парой фраз с Аделаидой и исчезал. Хван замечал, как он меняется. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, которые не проходили даже после выходных — но выходных у Кирилла не было. Он стал еще более нервным, быстрым, речь ускорилась до такой степени, что иногда слова сливались в сплошной поток. — Вы выглядите как узник Освенцима, — сказал Хван однажды, когда Кирилл доедал третий бургер за утро. — Вы едите нормально вообще? — А вы видели, что там на корпоративах кормят? — спросил Кирилл с набитым ртом. — Бутерброды с икрой и селедкой на одной тарелке. Салаты, которые простояли шесть часов. Я не рискую. У меня желудок слабый. — Кофе литрами — не рискуете, а нормальной едой — рискуете? — Кофе — это другое. Кофе — это жизнь. — Кофе — это язва. — Роман Юрьевич, вы сегодня ворчливый. Это из-за праздников? Вы не любите Новый год? — Я не люблю, когда люди убивают себя работой. Кирилл замер с бургером у рта. Посмотрел на Хвана. — Вы за меня волнуетесь? — спросил он. — Я за себя волнуюсь, — сказал Хван. — Мне сосед живой нужен. Не хватало еще, чтобы вы в своем офисе от истощения рухнули. Приедет скорая, начнутся разбирательства, вопросы. Мне это не нужно. — Понятно, — Кирилл кивнул, но в глазах блеснуло что-то. — Чисто прагматический подход. — Именно. — А бургеры вы купили, чтобы я не рухнул и не создавал проблем? — Светлана Петровна... — Роман Юрьевич, — перебил Кирилл, — у Светланы Петровны все еще нет внуков. Хван промолчал. Кирилл доел бургер, вытер руки салфеткой. Посмотрел на Аделаиду. — Аделаида Викторовна, вы стали играть! — сказал он вдруг. — Я заметил. Вы сегодня с утра мяч жмякали. Хван перевел взгляд на собаку. Аделаида Викторовна лежала на пледе, рядом с ней валялся резиновый мяч — тот самый, с пищалкой. Хван вспомнил: утром, пока он одевался, слышал из гостиной характерный звук. Не громкий, не яростный — задумчивый. Пиу. Пауза. Пиу. Как будто собака проверяла, работает ли игрушка, или просто вспоминала, как это делается. — Вы вышли из траура, — сказал Кирилл, подходя к собаке. — Это прекрасно. Вы теперь будете играть, гулять, радоваться жизни. Аделаида Викторовна Кладбище, вы — новая женщина! Собака посмотрела на него. Потом перевела взгляд на мяч. Понюхала. Отвернулась. — Она стесняется, — сказал Кирилл. — Ей нужно время. Но процесс пошел. Хван смотрел на собаку. Действительно, в последние дни Аделаида Викторовна стала другой. Не то чтобы веселой — она никогда не была веселой, дама с характером, — но более живой. На прогулках в парке, куда Хван вывозил ее по вечерам, если успевал до темноты, она не просто ходила за ним следом, а иногда убегала вперед, обнюхивала кусты, возвращалась. А вчера — Хван не поверил своим глазам — принесла палку. Он кинул палку не специально. Просто поднял с дорожки и отбросил в сторону, чтобы не мешалась. Аделаида Викторовна посмотрела на палку, потом на него, потом побежала. Принесла, положила у ног. Села, посмотрела. Хван стоял, смотрел на палку. Собака ждала. — Ты хочешь, чтобы я кинул? — спросил он. Аделаида Викторовна мотнула хвостом. Он кинул. Она принесла. Так повторилось пять раз. Собака не носилась с палкой, не виляла хвостом, не прыгала. Она просто выполняла действие: принести, положить, сесть, ждать. Как будто говорила: «Я это делаю не потому, что мне весело, а потому что так надо. Для здоровья. Доктор прописал». Хван тогда засмеялся. Тихо, про себя. Но засмеялся. Сейчас, в кабинете, глядя, как Кирилл уговаривает Аделаиду поиграть с мячом, он чувствовал что-то похожее. Тепло в груди. Неловкое, непривычное. — Она будет играть, когда сама захочет, — сказал Хван. — Не давите. — Я не давлю, я стимулирую, — Кирилл взял мяч, сжал. Пищалка издала короткий звук. Аделаида Викторовна повела ухом, но не обернулась. — Видите? Ей интересно. — Ей интересно, чтобы вы ушли и дали ей поспать. — Роман Юрьевич, вы не романтик. Аделаида Викторовна только-только начинает оттаивать, а вы ее обратно в лед загоняете. — Она не оттаивает, она просто привыкла. — Она приносит палку! — Кирилл повернулся к нему. — Вы сами сказали: она приносит палку на прогулке. Это признак доверия. Это игра. Собака играет, только когда чувствует себя в безопасности. Аделаида Викторовна чувствует себя в безопасности рядом с вами. И со мной, кстати. Поэтому она и разрешает себя гладить, и берет угощения, и спит у ваших ног. И поэтому начала играть. — Она не играет, она выполняет команду. — Команду «принеси палку» вы ей не давали. Вы палку выбросили. Она сама принесла. Хван промолчал. — Вы для нее не просто хозяин, — сказал Кирилл тише. — Вы для нее свой. Она выбрала вас. И теперь она учится быть счастливой. Как и вы. — Что значит «как и я»? — спросил Хван. Кирилл посмотрел на него. Улыбнулся — устало, но мягко. — Ничего, — сказал он. — Я побежал. Спасибо за бургеры. Завтра забегу, хорошо? Если выживу. — Выживете, — сказал Хван. — Уверены? — Уверен. Вы слишком много шумите, чтобы просто умереть. Кирилл засмеялся, махнул рукой, вышел. Хван остался в кабинете. Аделаида Викторовна лежала на пледе, положив голову на лапы. Рядом — резиновый мяч. Она смотрела на него. — Ну, — сказал Хван. — Иди. Собака не двинулась. — Ты же хочешь. Аделаида Викторовна посмотрела на мяч. Потом на Хвана. Встала, подошла к мячу, взяла в пасть. Принесла, положила к ногам. Села. Хван нагнулся, взял мяч. Сжал. Пищалка пискнула. Собака смотрела на него. В глазах — спокойствие и легкое, едва заметное ожидание. Хван кинул мяч в угол кабинета. Аделаида Викторовна посмотрела, как он отскочил от стены и покатился по полу. Не торопилась. Встала, подошла, взяла, принесла. Положила на то же место. — Еще? — спросил Хван. Собака села. Он кинул еще раз. Потом еще. Потом еще. Аделаида Викторовна приносила, клала, садилась, ждала. Без азарта, без веселья — с чувством выполненного долга. Но хвост при этом чуть подрагивал. Не стучал, как обычно, а именно подрагивал — едва заметно. Хван кинул мяч в шестой раз и поймал себя на том, что улыбается. Не хмыкает, не усмехается — именно улыбается. Собака принесла мяч, положила, села. — Хватит, — сказал Хван. — А то ты меня задрессируешь. Аделаида Викторовна взяла мяч, отошла на плед, улеглась. Положила мяч между лап. Прикрыла глаза. Хван смотрел на нее. На черную морду, на блестящие усы, на резиновый мяч, который она обнимала лапами. В кабинете было тихо, только за окном шумела улица. Скоро Новый год. В этом году, кажется, он будет не один. Он взял телефон, открыл заметки. Написал: «Мячи резиновые с пищалкой — 2 шт. Игрушка-канат. Палка?» Посмотрел на последний пункт. Зачеркнул. Палки в лесу бесплатные. А для Аделаиды Викторовны Кладбище, которая только начала учиться быть счастливой, это не главное. Главное — чтобы было кому кидать. Хван убрал телефон. Взял ежедневник. На завтра — два выезда, встреча с поставщиком. И утром, как всегда, прибежит Кирилл. Будет пить кофе, есть бургеры, разговаривать с собакой. А Хван будет сидеть за столом, делать вид, что работает, и слушать. Потому что это уже стало частью его жизни. Неожиданной, шумной, иногда бесячей — но его. — Аделаида Викторовна, — сказал он. Собака открыла один глаз. — С наступающим. Она закрыла глаз обратно. Хвост стукнул по пледу. Хван улыбнулся и вернулся к работе.