Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Второе января Хван встретил с легким чувством неловкости. Не от коньяка — коллекционный «Камю» он пил умеренно, смакуя, растягивая удовольствие на весь вечер. Не от еды — морепродукты были свежими, мясо прожарено идеально, сыры выдержаны. Неловкость была другого рода: он, Роман Юрьевич Хван, человек, который пятнадцать лет не придавал значения календарным вехам, встретил Новый год не один. С собакой. Которая получила подарки. Пакет сушеной оленины — премиум, без добавок, в прозрачной упаковке с золотыми буквами. И тряпичная собака. Хван рылся на сайте зоомагазина три вечера, выбирая игрушку, которая не развалится через пять минут и не отравит животное красителями. Сайт обещал: «Прочная, экологически безопасная, порадует вашего питомца». Аделаида Викторовна, получив подарок, взяла тряпичную собаку в пасть, отнесла на лежанку, положила между лап. Посмотрела на Хвана. Не порадовалась — во всяком случае, внешне. Но игрушку не бросила, не порвала, не отвернулась. Просто лежала с ней, как с подушкой, и иногда поглядывала на Хвана. Где-то очень глубоко в душе она, наверное, порадовалась. Хван в этом себя убедил. Себе он подарил коньяк, фильм и ужин. Норвежский арт-хаус оказался тягучим, как патока, с кадрами фьордов и молчаливыми людьми в свитерах. Хван досмотрел до конца, выключил телевизор, лег спать. Аделаида Викторовна всю ночь проспала на своей лежанке, обняв тряпичную собаку. Утром второго он проснулся рано, около восьми. Вывел Аделаиду, покормил, сам выпил кофе. Потом вспомнил, что в офисе остались документы, которые он хотел просмотреть дома, в тишине. Контрагент прислал договор с ошибками, нужно было проверить цифры, а в понедельник — отправить правки. Можно было подождать до третьего, но Хван не любил откладывать. Он оделся, взял ключи. Аделаида Викторовна встала, пошла за ним. — Со мной, — сказал Хван. В машине она устроилась на заднем сиденье, положила голову на лапы. Город был пуст — праздники, все спят. Дороги свободные, снег свежий, не до конца убранный. Хван доехал за пятнадцать минут. Припарковался на своем месте, вышел. Аделаида Викторовна спрыгнула на асфальт, отряхнулась. Хван открыл дверь ключом, пропустил собаку вперед. В тамбуре пахло холодом и запустением. Хван закрыл дверь, прошел в приемную. Аделаида Викторовна шла впереди, когти цокали по кафелю. У двери в кабинет она остановилась. Подняла голову, повела ушами. Потом повернулась и пошла в другую сторону — в общий коридор, который вел к демонстрационному залу и подсобкам. — Аделаида, — сказал Хван. — Туда не надо. Собака не послушалась. Она шла по коридору, не оглядываясь, с той уверенностью, которая появлялась у нее только тогда, когда она чуяла что-то необычное. Хван пошел следом. Коридор был длинным, с высокими потолками. Слева — двери в подсобки и служебные помещения. Справа — глухая стена. В конце — дверь в демонстрационный зал. Лампы дневного света не горели, только слабый свет из окон в торце коридора, зашторенных наполовину. Аделаида Викторовна прошла половину коридора и остановилась. Села. Посмотрела на Хвана. Хван подошел ближе и увидел тело. Человек лежал на полу лицом вниз, поперек коридора. Темная куртка, джинсы, кроссовки. Руки вытянуты вдоль тела, голова повернута набок, к стене. Волосы русые, короткие. Хван узнал куртку. Узнал кроссовки. Узнал фигуру — тонкую, острую, которая обычно двигалась так быстро, что глаза не успевали следить. — Лебедев, — сказал Хван. Голос прозвучал глухо в пустом коридоре. Тело не шевельнулось. Аделаида Викторовна подошла к Кириллу, ткнула носом в ухо. Тот не отреагировал. Собака ткнула еще раз, сильнее. Потом осторожно, одним движением, потрогала его лапой. Кирилл не шелохнулся. Аделаида Викторовна отступила на шаг, села. Посмотрела на Хвана. В ее глазах не было паники — собаки не паникуют. Было ожидание. Хван стоял и смотрел на тело. И не двигался. Мысли пришли не сразу. Сначала была пустота — белый шум в голове, как при резком перепаде давления. Потом мысли начали появляться одна за другой, четкие, деловые, как пункты в ежедневнике. На складе есть роскошный дубовый гроб. Поставщик отдал бесплатно, как извинение за доставленные неудобства. Там брак — царапина на крышке, с внутренней стороны, снаружи не видно. Если не присматриваться. Для такого случая сойдет. Могила есть. На Ваганьковском, двойная, глубиной три двадцать. Законный владелец — старушка, похороны в апреле. Сверху можно успеть. Скидку. Надо дать скидку. По-соседски. Не себе в убыток, но чувствительно. Кирилл — человек хороший, заслужил. Хван представил, как Кирилл выглядит в гробу. Дуб, шелковая обивка, белая подушка. На лице — спокойствие. Впервые за несколько месяцев — спокойствие. Без этой вечной беготни, без кофеина в крови, без трясущихся рук. Хороший гроб. Хороший покойник. Жалко, конечно. Но работа есть работа. Аделаида Викторовна снова ткнула Кирилла носом. На этот раз в щеку. Тот не пошевелился. Собака повернула голову к Хвану, и в ее взгляде появилось что-то новое. Нет, не паника. Нетерпение. Как будто она говорила: «Ты чего стоишь? Делай что-нибудь». Хван моргнул. Мысли о гробе разлетелись. Он шагнул вперед, нагнулся. Положил пальцы на шею Кирилла, нащупывая сонную артерию. Кожа была холодной — в коридоре градусов двенадцать, не больше. Пальцы дрогнули. Хван нажал сильнее. Толчок. Слабый, редкий, но ровный. Пульс. Хван выдохнул. Так, как не выдыхал, наверное, с той ночи на заправке. Расслабились плечи, которые он даже не заметил, как напряг. — Живой, — сказал он собаке. Аделаида Викторовна мотнула хвостом. Один раз. Хван аккуратно перевернул Кирилла на спину. Голова мотнулась, как у тряпичной куклы. Лицо белое, губы синие, под глазами — круги, каких Хван не видел даже у покойников. Дышит — чуть слышно, грудная клетка поднимается едва заметно. Хван достал телефон. Набрал 112. Объяснил ситуацию: мужчина без сознания в коридоре, пульс слабый, дыхание поверхностное. Назвал адрес. Пока ждал скорую, сел на пол рядом с Кириллом. Прислонился спиной к стене. Аделаида Викторовна легла рядом, положила голову ему на колено. — Он жив, — сказал Хван. Собаке. Себе. — Просто устал. Собака вздохнула. Скорая приехала через двенадцать минут — для второго января быстро. Двое в синих куртках, мужчина и женщина. Фельдшер — женщина — опустилась на колено, проверила пульс, зрачки, давление. — Истощение, — сказала она, не оборачиваясь. — Сильное. Глюкоза на нуле, давление семьдесят на сорок. Давно так? — Не знаю, — сказал Хван. — Он мой сосед по офису. Я нашел его таким. Фельдшер посмотрела на него. Взгляд был быстрым, оценивающим. — Родственники есть? — Не знаю. — В больницу повезем. Вы с нами? Хван замялся. Посмотрел на Аделаиду. Собака сидела у его ног, ждала. — Я на своей машине, — сказал Хван. — За вами. Фельдшер кивнула. Кирилла погрузили на носилки, вынесли на улицу. Хван закрыл офис, посадил Аделаиду в «Мерседес», поехал следом. В приемном покое областной больницы было душно и пахло хлоркой. Хван оставил Аделаиду в машине — с собаками нельзя, даже с такими воспитанными, — и зашел внутрь. Кирилла уже увезли куда-то вглубь, Хвана попросили подождать. Он сел на пластиковый стул в коридоре, сложил руки на коленях. Сидел ровно, не сутулясь, как на переговорах. Вокруг суетились медсестры, катились каталки, кто-то плакал в конце коридора. Хван смотрел на всё это без эмоций. Ждал. Через сорок минут вышел врач — мужчина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. — Родственник? — спросил он, глядя в карту. — Сосед, — сказал Хван. — Нашел его без сознания. — Хорошо. — Врач открыл карту. — Истощение организма. Обезвоживание, гипогликемия, дефицит массы тела, нарушения сна. Молодой человек себя просто угробил. Еще неделя-другая — и мы бы его не вытащили. Хван кивнул. — В сознание придет через пару часов. Нужна госпитализация. Мест в палатах нет, придется в коридоре... — У вас главврач Петр Алексеевич? — перебил Хван. Врач поднял брови. — Да. А вы... — Хван Роман Юрьевич. Скажите Петру Алексеевичу, что я хотел бы с ним поговорить. Если он помнит похороны своей тещи в прошлом году. Врач посмотрел на него внимательнее. Кивнул, ушел. Вернулся через пять минут. С ним был главврач — высокий, седой, в дорогом костюме под халатом. — Роман Юрьевич, — Петр Алексеевич протянул руку. — Не ожидал вас здесь увидеть. — Ситуация, — сказал Хван, пожимая руку. — Моего соседа привезли. Истощение. Говорят, мест нет. Главврач посмотрел на врача в очках, потом на Хвана. — Найдем место. Одноместная палата, седьмое отделение. Оформим. — Спасибо, Петр Алексеевич. — Вы нам тогда очень помогли, — сказал главврач тихо, чтобы не слышали посторонние. — Я помню. Сделаем. Хван кивнул. Главврач ушел, на ходу отдавая распоряжения. Врач в очках посмотрел на Хвана уже с другим выражением — смесь уважения и любопытства. — Заполните документы, — сказал он, протягивая бумаги. — Паспорт больного есть? — У него с собой. В кармане куртки. Хван прошел к каталке, на которой оставили вещи Кирилла. Куртка, кроссовки, телефон, ключи. Паспорт — во внутреннем кармане. Хван достал его, перелистнул. Лебедев Кирилл Ильич, двадцать девять лет, Москва. Заполнил документы. Оформил госпитализацию. Врач ушел, Хван остался в коридоре. Посидел минуту. Потом встал, вышел на улицу. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье, смотрела на него через стекло. Хван открыл дверь, погладил ее по голове. — Живой, — сказал он. — В больнице. Приведут в порядок. Собака лизнула его в руку. Хван сел за руль. Поехал домой. По дороге заехал в супермаркет — единственный работающий в районе, с охраной на входе и уставшими кассирами. Купил апельсины. Потом подумал, добавил мандарины. Потом груши. Потом виноград — крупный, красный, который стоил как полкило говядины. У кассы стоял с тележкой, нагруженной фруктами, и чувствовал себя идиотом. Зачем он это делает? Кириллу сейчас нужны не мандарины, а капельницы и покой. Но Хван знал: в больницу без гостинца не ходят. Даже если ты не родственник. Даже если ты просто сосед, который нашел человека в коридоре без сознания. Дома он завел Аделаиду в квартиру, поставил миску с водой, насыпал корм. Собака смотрела на него, но к еде не притрагивалась. — Я скоро, — сказал Хван. — Посиди. Аделаида Викторовна легла на лежанку, положила голову на лапы. Рядом валялась тряпичная собака — подарок к Новому году. Хван на секунду задержал взгляд на игрушке, потом взял ключи, пакет с фруктами и вышел. В больнице его пропустили без вопросов. Петр Алексеевич дал указания. Седьмое отделение, одноместная палата, третий этаж. Хван поднялся по лестнице — лифт не работал, праздники, — прошел по коридору, нашел палату. Дверь была приоткрыта. Он постучал, зашел. Кирилл лежал на кровати, подключенный к капельнице. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-белое, как в коридоре. Глаза открыты. Смотрит в потолок. — Вы пришли, — сказал Кирилл сипло. Не поворачивая головы. — Пришел, — сказал Хван. Поставил пакет с фруктами на тумбочку. — Что это? — Фрукты. — Я вижу, что фрукты. Зачем? — Есть будете. — Я сейчас ничего не могу есть. Мне капельницы ставят. — Потом будете. Кирилл повернул голову. Посмотрел на Хвана. Взгляд мутный, заторможенный, но уже осмысленный. — Вы меня в больницу положили, — сказал он. — Врачи положили. Я только документы оформил. — Я очнулся, а надо мной врач стоит и говорит: «Ваш сосед всё устроил, лежите, отдыхайте». Я думал, у меня галлюцинации. — Не галлюцинации. — Почему вы здесь? — Кирилл говорил медленно, слова давались с трудом. — Вы же... вы же меня нашли. Вызвали скорую. Зачем вы еще и... — Лебедев, — перебил Хван. — Вы лежали в коридоре лицом вниз. У вас пульс был едва живой и давление семьдесят на сорок. Врач сказал: еще неделя, и был бы труп. Кирилл замолчал. — Вы не ели, не спали, пили кофе литрами и работали как лошадь. Вы себя угробили. Теперь вы в больнице. Будете лечиться. — У меня корпоративы, — тихо сказал Кирилл. — Контракты. Я не могу... — Контракты подождут. Вы не можете ничего, потому что лежите с капельницей и едва разговариваете. Кирилл отвернулся к стене. Хван видел, как напряглась его шея, как сжались пальцы на одеяле. Не плакал — сдерживался. — Я думал, вы умерли, — сказал Хван. Тишина. — Я приехал за документами. Иду по коридору, а вы лежите. Я сначала подумал — труп. Стоял, смотрел. У меня в голове было: гроб есть, могила есть, похороню по-соседски, со скидкой. Дубовый гроб, хороший. Брак — царапина на крышке с внутренней стороны, но снаружи не видно. Поставщик отдал бесплатно, как извинение. Кирилл медленно повернулся. Смотрел на Хвана. В глазах — удивление, смешанное с чем-то еще. — Вы мне гроб подбирали? — спросил он. — Мысленно, — сказал Хван. — Потом пульс проверил. Живой оказались. Кирилл смотрел на него. Потом губы дрогнули. — Вы... — начал он, запнулся. — Вы мне гроб подбирали. Дубовый. Бесплатный. — Брак, — уточнил Хван. — Снаружи не видно. Кирилл засмеялся. Слабо, сдавленно, но засмеялся. Смех перешел в кашель, кашель — в хрип. — Не смейтесь, — сказал Хван. — Вам нельзя. — Вы мне гроб подбирали, — повторил Кирилл, вытирая глаза. — Вы... Роман Юрьевич, вы ненормальный. — Я реалист, — сказал Хван. — У меня бизнес. Если человек умер — надо хоронить. По-соседски. Со скидкой. — Я не умер. — Я заметил. Кирилл смотрел на него. Улыбался — устало, но светло. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — За то, что не похоронили. За то, что скорую вызвали. За фрукты. — Он кивнул на пакет. — Это вы купили? — Да. — Апельсины? — Апельсины, мандарины, груши, виноград. — Виноград? — Кирилл удивился. — Какой? — Красный, крупный. — Дорогой. — Не жалко. Кирилл помолчал. Потом сказал: — Аделаида Викторовна где? — Дома. С собаками в больницу нельзя. — Она переживает? — Она ткнула вас носом в ухо и потрогала лапой. Когда вы не проснулись, посмотрела на меня. Я понял, что надо что-то делать. — Она меня лапой трогала? — Да. — Хорошая собака. — Хорошая. Кирилл закрыл глаза. Дышал уже ровнее, спокойнее. Хван сидел на стуле у кровати, смотрел на капельницу, на тонкую прозрачную трубку, по которой в вену медленно капало лекарство. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл, не открывая глаз. — Что? — Вы останетесь? Ненадолго. Хван посмотрел на часы. Двенадцать дня. Аделаида дома одна, ждет. Фрукты куплены, документы в офисе, за которыми он ехал, так и лежат в столе. — Останусь, — сказал Хван. Кирилл кивнул, не открывая глаз. Через минуту дыхание стало ровнее — он уснул. Хван сидел, смотрел на него. На бледное лицо, на острые скулы, на впалые щеки. На руки, которые всегда двигались, жестикулировали, дергались, — сейчас они лежали поверх одеяла неподвижно, тонкие, с длинными пальцами. «Ты мог умереть, — подумал Хван. — Просто умереть в коридоре». Он выдохнул. Откинулся на спинку стула. Закрыл глаза. В палате было тихо. Капельница капала ровно, за окном — серое зимнее небо. Хван сидел, слушал дыхание Кирилла и думал о том, что сегодня успел выбрать гроб, подобрать могилу, оформить всё в голове — и передумать. Потому что пульс. Потому что Аделаида Викторовна ткнула носом в ухо. Потому что он, Роман Юрьевич Хван, человек, который пятнадцать лет работает со смертью, вдруг понял, что не хочет хоронить этого шумного, тощего, вечно спешащего соседа. Не сейчас. Не сегодня. Никогда. — Лебедев, — сказал он тихо. Кирилл не ответил — спал. — Выживайте, — сказал Хван. — Я гроб без вас кому-нибудь другому продам. Он усмехнулся собственной шутке. Достал телефон, написал Светлане Петровне: «Документы заберу после праздников. Кирилл в больнице, я у него. Собаку покормить некому, буду дома к вечеру». Светлана Петровна ответила через минуту: «Что случилось?» Хван написал: «Истощение. Жить будет». Светлана Петровна: «Слава богу. Передайте ему, пусть выздоравливает. Я завтра заеду, гостинцев привезу». Хван убрал телефон. Посмотрел на спящего Кирилла. На тумбочке стоял пакет с фруктами — красный виноград, апельсины, мандарины, груши. Хван вытащил мандарин, почистил, съел. Сок был сладким, праздничным. За окном уже начинало темнеть — зимний день короткий, как чужое терпение. — Второе января, — сказал Хван вслух. — Новый год, блядь. Кирилл не проснулся. Хван сидел рядом, чистил мандарины, слушал капельницу и думал о том, что сегодня он почти потерял человека, который за несколько месяцев стал частью его жизни. И это открытие было не менее страшным, чем тело в коридоре.