Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Отношения у Хвана не складывались. Не потому, что он не умел или не хотел, — просто формат, который его устраивал, редко совпадал с форматом партнеров. Он не скрывал условий: встречи ради секса, без продолжения, без совместных утр, без смотреть сериалы под одним пледом. Ужин — за его счет, отель — за его счет, после — до свидания. К себе он никого не водил. Никогда. Бисексуальность Хвана была фактом, который он не афишировал, но и не скрывал. Иногда попадались женщины, иногда мужчины. Зависело от настроения, от человека, от того, кто оказывался рядом в тот момент, когда хотелось не быть одному. Партнеры менялись, требования оставались неизменными: никакой романтики, никаких попыток влезть в его жизнь, никаких иллюзий насчет его «внутреннего мира». Проблема была в том, что почти каждый из них приносил с собой сценарий. Холодный красавец-азиат, злодей из дорамы, который сначала выглядит как ледяная глыба, а потом — в нужный момент — тает, открывая трепетную душу, готовую на вечную любовь. Хван сталкивался с этим раз за разом. Мужчины, женщины — неважно, сценарий был один. Они смотрели на него и видели не его, а проект. Задачку с решением. Пазл, который нужно сложить, чтобы получить главный приз — его сердце. Хван не таял. Хван вообще не собирался таять. И поэтому через два-три месяца они либо уходили сами, поняв, что чуда не случилось, либо Хван ставил точку, когда замечал, что партнер начинает требовать больше, чем было оговорено. Не грубил, не жестил. Просто говорил: «Нам не по пути». Оплачивал последний ужин и уходил. Последняя пассия — женщина, тридцать два года, блондинка с острым подбородком и требовательным взглядом — продержалась полтора месяца. Что было дольше обычного. Хван даже начал задумываться, не ошибся ли в ней. Ошибся. Это случилось в среду. Они встретились в ресторане — Хван выбрал место, заплатил за ужин, потом поехали в отель, где у него был постоянный номер для таких случаев. Всё как обычно. Хороший секс, без претензий, без тех нежностей, которые он не умел и не хотел имитировать. После он встал, начал одеваться. Она лежала на кровати, смотрела на него. — Ты уходишь? — спросила она. Голос ровный, но в нем уже зазвучало то, что Хван научился распознавать за километр. — Да, — сказал он, застегивая рубашку. — Поздно. — Останься. — Не могу. — Почему? Хван взял пиджак, накинул на плечи. Посмотрел на нее. Красивая женщина, умная, в постели — хороша. Жаль, что начинается привычный сценарий. — Утром нужно выгулять собаку, — сказал он. Честно. У него действительно была Аделаида Викторовна, и он не оставлял ее одну больше чем на ночь. Она села на кровати. Глаза сузились. — Собака? — переспросила она. — Ты уходишь, потому что тебе нужно выгулять собаку? — Да. — Я важнее собаки? Хван помолчал. Вопрос был риторическим, но она ждала ответа. Он сказал правду: — Нет. Она вскочила. Белая простыня сползла, она не обратила на это внимания. Лицо покраснело, губы сжались. — Ты... — она не договорила. Шагнула к нему, замахнулась. Хван успел заметить движение, но не стал уворачиваться. Удар пришелся по правой щеке — хлестко, со всей силы. Голова дернулась, в ухе зазвенело. — Ненавижу тебя! — крикнула она. — Ты — холодная бездушная тварь! Хван стоял, не двигаясь. Щека горела, на языке появился металлический привкус — задел внутреннюю сторону. Он молча смотрел на нее. Не обиженно, не зло — спокойно. — Ты всё? — спросил он. Она замерла. В глазах — гнев, обида, унижение. Красивая женщина, тридцать два года, которая привыкла, что мужчины остаются. Которая смотрела дорамы и верила, что холодные красавцы-азиаты тают, если правильно приложить усилия. — Уходи, — сказала она тихо. Хван кивнул. Достал из кармана конверт — он всегда оставлял на такие случаи. Не деньги за услугу, скорее жест, чтобы не оставалось ощущения использованности. Положил на тумбочку. — За ужин я уже заплатил, — сказал он. — Такси до дома вызову. Не провожайте. Вышел. Закрыл дверь. В коридоре остановился, провел рукой по лицу. Щека горела, под глазом начинал наливаться синяк. Хван усмехнулся. Первый раз его ударили. Раньше обходилось словами. Дома Аделаида Викторовна встретила его в коридоре. Посмотрела на лицо, наклонила голову. Подошла, понюхала. Чихнула. — Не спрашивай, — сказал Хван, снимая пальто. — Бывшая. Собака села, смотрела на него. В глазах — неодобрение. Как будто говорила: «Я же тебя предупреждала». — Я знаю, — сказал Хван. — Я сам виноват. Он прошел в ванную, посмотрел в зеркало. Краснота уже расползлась от скулы до уха, под глазом начинал проступать темный оттенок. Рука у женщины оказалась тяжелой — при ее хрупкой комплекции неожиданно. Хван приложил холодный компресс, постоял минуту, выключил свет. Лег спать. Утром синяк расцвел во всей красе. Хван посмотрел на себя в зеркало, оценил. Правая сторона лица — красное пятно с фиолетовым отливом, под глазом темно, скула припухла. Не смертельно, но заметно. Очень заметно. Он подумал о том, чтобы взять выходной. Но на сегодня была назначена встреча с поставщиком из Подмосковья, переносить не хотелось. Да и Светлана Петровна уже на работе — звонить ей в восемь утра и говорить: «Я не приеду, потому что меня ударили по лицу», — не вариант. Хван оделся, выгулял Аделаиду, сел в машину. В зеркале заднего вида синяк выглядел еще хуже, чем в ванной. Он пожал плечами. Поехал. В офисе Светлана Петровна уже была. Хван прошел мимо ее стола, стараясь держать лицо в профиль. Не получилось. — Роман Юрьевич, — сказала она, вглядываясь. — Что с вашим лицом? — Ударился, — сказал Хван, проходя в кабинет. — Обо что? — О дверь. Светлана Петровна не поверила, но спрашивать не стала. Хван закрыл дверь, сел за стол. Аделаида Викторовна устроилась на своем месте, посмотрела на него, вздохнула. В восемь двадцать раздался топот. Хван внутренне приготовился. Кирилл влетел в приемную, на ходу доставая из рюкзака контейнер с завтраком. Сегодня были сырники — Хван уловил запах творога и ванили. — Доброе утро, Роман Юрьевич! — Кирилл зашел в кабинет, улыбнулся. — Аделаида Викторовна, привет! Я вам сегодня... Он замолчал. Уставился на лицо Хвана. Хван сидел, не прячась. Смысла не было — Кирилл всё равно заметил бы. — Ого, — сказал Кирилл. Поставил контейнер на стол. Подошел ближе, склонил голову. — Это что? — Синяк, — сказал Хван. — Я вижу, что синяк. Откуда? — Ударился. — Обо что? — О дверь. Кирилл посмотрел на него. Потом на Аделаиду. Собака лежала на пледе, но уши подняла, следила за разговором. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл медленно. — Вы врете как дышите. Это след от пощечины. Ладонь, пальцы, всё четко видно. Кто вас ударил? Хван промолчал. — Бывшая? — догадался Кирилл. — Или бывший? Или тот, кто не успел стать бывшим? — Какая разница, — сказал Хван. — Разница в том, кто ударил. Если мужчина — нужно ответить. Если женщина — ответить нельзя, но можно посочувствовать. Или посмеяться. Кирилл вдруг засмеялся. Негромко, но искренне. Прикрыл рот рукой. — Простите, — сказал он сквозь смех. — Простите, я не должен. Но вы... вы с таким лицом... Роман Юрьевич, вы выглядите как злодей из дорамы, которого героиня ударила за то, что он не признался в любви. — Не смотрел дорамы, — сказал Хван. — И не надо. — Кирилл вытер глаза. — Но с таким лицом гробы продавать... ну как-то некуртуазно. — Я обычно продаю гробы без синяков. — А сегодня с синяком. — Кирилл склонил голову, рассматривая. — Сильно ударили. Рука тяжелая. — Да, — признал Хван. — Неожиданно. Кирилл помолчал. Потом открыл рюкзак, достал косметичку. Обычную, черную, без блесток, размером с ладонь. Расстегнул. — Что это? — спросил Хван. — Консилер, — сказал Кирилл, доставая маленькую баночку. — И спонж. Я на работе иногда пользуюсь. После ночных мероприятий, когда лицо не высыпается. Или когда прыщ вскочит перед свадьбой — невестам же не объяснишь, что у ведущего проблемы с кожей. — Вы краситесь? — Хван поднял бровь. — Я маскирую недостатки, — поправил Кирилл. — Это профессиональная необходимость. Сядьте ровно, я помогу. Хван не сдвинулся с места. — Роман Юрьевич, — Кирилл вздохнул. — Вы серьезно пойдете к поставщику с таким лицом? Он подумает, что вы в криминал попали. Или что вас клиент избил. Ни то ни другое не добавит вам авторитета. — Мне авторитет не нужен. — Вам нужен вид человека, который держит ситуацию под контролем. Синяк на пол-лица — это не контроль. Это признак того, что что-то пошло не так. Люди не любят иметь дело с теми, у кого что-то идет не так. Хван посмотрел на Кирилла. Тот смотрел в ответ спокойно, без насмешки. — Вы знаете, — сказал Хван, — иногда вы говорите разумные вещи. — Я всегда говорю разумные вещи. Просто вы не всегда слушаете. Хван вздохнул. Кивнул. Кирилл подошел ближе, открыл баночку. Крем был телесного цвета, плотный. Он окунул спонж, осторожно прикоснулся к синяку. — Не дергайтесь, — сказал он. Хван не дергался. Сидел смирно, чувствуя легкие прикосновения к больному месту. Кирилл работал быстро, профессионально, без лишних движений. — Вы часто это делаете? — спросил Хван. — Наношу тональный крем? Нет, только когда нужно. Но на свадьбах бывает всякое. Один раз невеста разбила губу в лимузине — за полчаса до церемонии. Я ей губу замазал, зубы проверил, чтобы крови не было. Вышла как новенькая. — А у вас откуда косметичка? Это не ваше. — Это рабочее. Я же на массовых мероприятиях работаю. Мало ли что. — Кирилл сменил спонж, начал растушевывать. — Роман Юрьевич, вы меня удивили. Я думал, вы вообще ни с кем не встречаетесь. — Встречаюсь иногда. — И как, успешно? — Как видите. Кирилл хмыкнул. — А почему она ударила? — Потому что я не остался на ночь. Сказал, что утром нужно выгулять собаку. Кирилл замер. Посмотрел на Аделаиду. Собака лежала, положив голову на лапы, и внимательно слушала. — Она ударила вас из-за Аделаиды Викторовны? — переспросил он. — Она ударила меня, потому что я сказал, что собака для меня важнее, чем она. — Вы сказали? — Кирилл округлил глаза. — Спросила. Я ответил честно. Кирилл смотрел на него секунду. Потом снова засмеялся. Тихо, сдержанно, но с явным удовольствием. — Роман Юрьевич, — сказал он, продолжая растушевывать. — Вы гений. Вы просто гений социальной неловкости. — Я ответил на вопрос. — Вы ответили на вопрос, который не предполагал честного ответа. Когда женщина спрашивает: «Я важнее собаки?», правильный ответ — «Ты важнее всего на свете». Даже если это неправда. — Я не умею врать в таких вещах. — А зря. — Кирилл отстранился, оценил результат. — Хорошо. Почти не видно. Держитесь до вечера, потом смоете. И постарайтесь не трогать. Хван достал из ящика маленькое зеркало — держал для осмотра клиентов с травмами лица, когда нужно было оценить, нужен ли закрытый гроб. Посмотрел. Синяк был скрыт почти полностью, только под глазом оставался легкий сероватый оттенок. — Неплохо, — сказал Хван. — Я профессионал, — сказал Кирилл, убирая косметичку в рюкзак. — Можете пользоваться, если что. Косметичка всегда со мной. — Спасибо. — Не за что. — Кирилл открыл контейнер с сырниками, достал ложку. — Теперь завтракать будем? Хван кивнул. Кирилл сел на стул, начал есть. Аделаида Викторовна подошла, села рядом, смотрела. — Вам нельзя, — сказал Кирилл, жуя. — Творог с сахаром, ванилин. Вы потом будете страдать. Но я вам в следующий раз без сахара принесу, хорошо? Собака вздохнула, но не ушла. Положила голову ему на колено. — Она вас простила, — сказал Хван. — Она меня еще утром простила. Я ей обещал вымя принести, забыл вчера. Аделаида Викторовна, я сегодня занесу, честное слово. У меня в офисе лежит, специально для вас. Собака мотнула хвостом. Хван сидел за столом, смотрел на эту картину. Кирилл ест сырники, гладит собаку, рассказывает, что сегодня у него встреча с новым клиентом — свадьба в стиле «бохо-шик», и он волнуется, потому что раньше такое не делал, но клиентка внесла хороший депозит, так что придется разбираться на ходу. Хван слушал, кивал, иногда вставлял замечания. Лицо под консилером не болело. Или болело, но он перестал замечать. Встреча с поставщиком прошла нормально. Тот ничего не заметил — или заметил, но не подал виду. Хван обсудил новые модели, согласовал цены, проводил гостя. Вернувшись в кабинет, сел за стол. Аделаида Викторовна лежала на своем месте. — Знаешь, — сказал Хван. — Лебедев сегодня был прав. Профессионально. Собака не ответила. Но хвост стукнул по полу. — Не в смысле косметики. В смысле... — Хван замолчал, подбирая слова. — В смысле того, что иногда лучше соврать, чем говорить правду. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Взгляд был красноречивым: «Ты только сейчас это понял?» — Я знаю, — сказал Хван. — Просто... — он потер лицо, осторожно, чтобы не смазать консилер. — Просто мне надоело притворяться. Я не хочу ни с кем просыпаться по утрам. Я не хочу смотреть сериалы под одним пледом. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Но когда я говорю это прямо, меня бьют по лицу. Собака смотрела на него. Не осуждала, не жалела. Просто смотрела. — Я не жалуюсь, — сказал Хван. — Я констатирую. Он открыл ежедневник. На завтра — два выезда, звонок в крематорий, встреча с ритуальным агентом. Внизу страницы, в заметках, было написано: «Конфеты — “Птичье молоко” — закончились. Купить». Хван посмотрел на запись. Вспомнил, как Кирилл сегодня открыл тумбочку под кофемашиной, нашел пустую коробку, вздохнул. Сказал: «Ничего, я завтра принесу новую. Мне всё равно в магазин». Взял ручку, добавил в заметки: «Спросить у Кирилла, купил ли конфеты». Закрыл ежедневник. Аделаида Викторовна вздохнула и закрыла глаза. Хван сидел, смотрел в окно, чувствуя на лице чужой консилер, и думал о том, что сегодня он впервые не соврал про собаку — и за это получил по лицу. А в следующий раз, наверное, соврет. Потому что бить по лицу неприятно, а Кирилл прав: иногда лучше врать. Но с Аделаидой Викторовной он врать не будет. Собака — это серьезно. Это не та область, где можно идти на компромиссы. Он опустил руку, погладил жесткую шерсть. Собака приоткрыла глаз, посмотрела на него, снова закрыла. — Вот и хорошо, — сказал Хван. — Сидим. В кабинете было тихо. За окном начинало темнеть. Хван работал, чувствуя на ногах тяжелую голову, и думал о том, что завтра утром Кирилл принесет сырники без сахара для собаки и новые конфеты для себя.