Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван узнал, кто будет заказчиком, за два дня до похорон. И сразу понял: это будет ад. К нему обратились не напрямую — через знакомого из администрации, который сказал только: — Серьезные люди, Роман Юрьевич. Отказаться нельзя. Хван не стал уточнять, кто именно. В его работе слово «нельзя» означало именно это. Но когда ему назвали фамилию покойного, он внутренне замер. Цыгане. Хван не был расистом. У мертвых нет национальности, и он относился к любому телу с одинаковым профессиональным уважением. Но живые родственники — это другое. За пятнадцать лет он работал с татарами, с евреями, с армянами, с чеченцами. С любыми. Но цыгане были отдельной статьей. Не потому, что он имел что-то против них как нации. А потому, что организация похорон для цыган превращалась в натуральный цирк на выезде, где он, Хван, был единственным человеком, который пытался сохранить порядок. И проигрывал. Сраные цыгане умудрялись переобуваться в воздухе по поводу заказа бесконечно. Сегодня хотят одно, завтра — другое. Гроб менять три раза, венки — пять. Цвета, размеры, материалы — всё менялось каждый час. И при этом — ноль достоинства и уважения к окружающим. Орущие толпы родственников, которые голосили так, что стекла дрожали, спорили друг с другом, проклинали покойного, тут же начинали скорбеть, а потом снова спорили. Женщины в длинных юбках, мужчины в дорогих пиджаках, дети, которые бегали по кладбищу как по игровой площадке. Хван однажды присутствовал на цыганских похоронах в начале своей карьеры и с тех пор старался не связываться. Если поступал заказ — передавал знакомым. Если звонили сами — говорил, что занят, и рекомендовал коллег. Но сейчас отказаться было нельзя. Потому что умер не просто цыган. Умер криминальный авторитет, человек, чье имя в определенных кругах произносили с придыханием. В их кругах все знали: хочешь хорошо — иди к тем, чьи названия висят на билбордах и чьи визитки суют в моргах. Хочешь идеально — иди к Хвану. И они пришли к Хвану. Роман Юрьевич впервые за много лет был не рад своей репутации. В день, когда назначили встречу, он приехал в офис пораньше, выпил два эспрессо подряд, проверил, что в каталогах все образцы на месте, а в подсобке достаточно договоров. Аделаиду Викторовну он оставил дома — не потому, что боялся, что собака что-то сделает, а потому, что не хотел, чтобы ее нервная система пострадала от этого балагана. К десяти утра подъехали три машины. Черные джипы с тонированными стеклами, дорогие, чистые. Хван стоял у окна, смотрел, как из машин выходят люди. Мужчины в темных костюмах, женщины в длинных юбках и платках, дети — двое, мальчик и девочка лет по десять, в нарядной одежде. Всего человек двенадцать. Хван выдохнул. Могло быть хуже. Он встретил их в приемной. Говорил спокойно, ровно, как всегда. Предложил пройти в кабинет. Они прошли. И началось. Старший мужчина — брат покойного, плотный, с золотыми зубами и тяжелым взглядом — сел напротив Хвана. Женщины расселись на стульях у стен, дети начали дергать каталоги с полки. Хван сделал вид, что не заметил. — Нам нужно всё самое лучшее, — сказал брат покойного. Акцент был, но русский он знал хорошо. — Гроб — дуб, ручная работа. Венки — только живые цветы, много. Машина — черный лимузин. Чтобы всё было красиво. — Хорошо, — сказал Хван, открывая каталог. — У нас есть несколько вариантов дубовых гробов. Обратите внимание на эту модель... — Нет, — перебила одна из женщин. — Это не то. Мой муж говорил, что хотел светлый гроб. Не темный. — Это темный? — брат покойного нахмурился. — Это не темный, это коричневый. — Коричневый — это темный. Ему не нравилось темное. — Ему нравилось, что дорого, — сказал другой мужчина, стоявший у стены. — Светлый или темный — какая разница, если дерево хорошее? — Ты не знаешь, что он любил! — женщина повысила голос. — Я знаю, что он любил деньги. А этот гроб стоит столько, сколько твоя машина. Ему бы понравилось. — Хватит! — рявкнул брат покойного. Женщина замолчала, но не успокоилась — сложила руки на груди, смотрела в потолок. Хван сидел, сжимая ручку. Он чувствовал, как напряжение поднимается от позвоночника к затылку. Обычно он умел держать клиентов в рамках, но здесь рамки рушились с каждой секундой. Женщина в углу заговорила по-цыгански — быстро, зло, жестикулируя. Вторая подхватила. Мужчины начали спорить, перекрикивая женщин. Кто-то заплакал — то ли от горя, то ли от бессилия. Хван не разобрал. — Давайте посмотрим другие варианты, — сказал он, пытаясь перекрыть шум. — У нас есть... — Мы не определились с гробом, — отрезал брат покойного. — Показывай всё. Хван открыл каталог на первой странице. Женщина, которая плакала, вдруг заговорила по-русски: — А почему у вас нет золотого? Он хотел золотой. Я помню, он говорил: «Похороните меня в золотом». — Золотых гробов не бывает, — сказал Хван. — А это что? — она ткнула пальцем в страницу, где был изображен гроб с позолоченной фурнитурой. — Это дуб с латунными накладками. Золотого цвета, но не золотой. — Он хотел золотой. — Золотых гробов не бывает, — повторил Хван. Голос стал жестче, но женщина не обратила внимания. Сын покойного — парень лет двадцати, в дорогом спортивном костюме — зашел в кабинет без стука, огляделся. — А че вы тут сидите? — спросил он. — Батя ждать не любил. — Заткнись, — сказал брат покойного. — Мы работаем. Парень пожал плечами, сел на подоконник, достал телефон. Женщины снова заговорили по-цыгански. Дети вытащили все каталоги с полки и разложили на полу. Хван смотрел на это, чувствуя, как голова начинает гудеть. В кабинете было жарко, пахло духами, потом и дорогой кожей. Он сжал зубы, перелистнул страницу. — Давайте так, — сказал он. — Я покажу вам несколько вариантов. Вы выберете один. Потом перейдем к венкам. Договор подпишем сегодня, чтобы завтра всё было готово. — Мы не спешим, — сказал брат покойного. — Похороны послезавтра. Нужно успеть. — Успеем. Брат покойного посмотрел на него. Взгляд был тяжелым, но Хван смотрел в ответ спокойно. Он не боялся. Он просто устал. Устал от шума, от споров, от того, что его профессиональная компетентность здесь не работала. Дверь в приемную открылась. Хван услышал шаги — быстрые, знакомые. И внутренне выругался. Только Кирилла ему не хватало в этом балагане. Кирилл зашел в приемную, увидел толпу в кабинете, замер на пороге. Хван поймал его взгляд. Кирилл вопросительно поднял бровь. Хван чуть качнул головой: уходи, не сейчас. Кирилл не ушел. Он постоял секунду, оценивая обстановку, потом прошел к кофемашине, встал у тумбы, сделал вид, что возится с ней. Женщина, которая плакала, подняла голову. — А это кто? — спросила она. — Мой сотрудник, — сказал Хван. — Он не мешает. — Красивый мальчик, — сказала женщина. — Худой. Есть надо больше. Кирилл обернулся, улыбнулся ей — той своей быстрой, располагающей улыбкой. — Здравствуйте, — сказал он. — Я ем, ем. Просто не поправляюсь. Женщина посмотрела на него, и в ее лице что-то дрогнуло. Не улыбка, но напряжение чуть спало. — А вы кто будете? — спросила она. — Сосед, — сказал Кирилл. — Я рядом работаю. Зашел кофе попить. Роман Юрьевич разрешает. Брат покойного посмотрел на Кирилла, потом на Хвана. Хван приготовился к тому, что сейчас начнутся расспросы, но Кирилл не дал им начаться. — Выбираете гроб? — спросил он, подходя к столу. Говорил спокойно, без напряжения. — У Роман Юрьевича отличные образцы. Я сам видел. — А ты в этом понимаешь? — спросил брат покойного. — Я в людях понимаю, — сказал Кирилл. — Я свадьбы веду. Там тоже выбор: платье, костюм, цветы. Все хотят красиво. А красиво — это когда нравится тому, кого хоронят. Или тому, кто остался. Вам что важнее? Брат покойного задумался. Женщины переглянулись. — Важно, чтобы как он хотел, — сказала одна из них. — Он хотел дорого. Чтобы все видели. — Дорого — это понятно, — Кирилл кивнул. — Но дорого бывает по-разному. Есть дорого и пафосно. А есть дорого и со вкусом. Вы же не хотите, чтобы люди говорили: «Посмотрите, денег много, а вкуса нет»? Женщины зашевелились. Та, что плакала, вытерла глаза. — Он любил красивое, — сказала она. — Не пафосное. Красивое. — Тогда дуб, — сказал Кирилл, открывая каталог. — Но не этот, темный. И не светлый — он выглядит дешево. Вот этот, — он ткнул пальцем в середину страницы, где был изображен гроб из массива дуба с матовой отделкой и бронзовой фурнитурой. — Он дорогой, но сдержанный. Богатый, но не кричащий. Брат покойного наклонился, посмотрел. Кивнул. — Хороший, — сказал он. — Только фурнитура... она не золотая. — Бронза, — сказал Хван. — Дороже латуни. Не блестит, но цену знает тот, кто понимает. Мужчина, стоявший у стены, подошел, посмотрел. — Это да, — сказал он. — Бронза — это солидно. — И не выцветет, — добавил Кирилл. — Стоять будет долго. Красиво. Женщины закивали. Та, что плакала, взяла каталог, посмотрела на картинку. — А внутри? — спросила она. — Что внутри? — Шелк, — сказал Хван. — Несколько цветов на выбор. Он открыл образцы тканей. Женщины окружили стол, начали перебирать. Кирилл стоял рядом, иногда вставлял замечания: — Этот цвет спокойный. — Этот выглядит богато, но не мрачно. — С бронзой хорошо сочетается вот этот, бежевый. Женщины слушали. Спорили, но уже не с ним, а между собой, и споры были деловыми, а не истеричными. Хван сидел, смотрел на Кирилла. Тот двигался по кабинету легко, свободно, улыбался, кивал, переводил взгляд с одной женщины на другую, задавал вопросы, которые переключали их с эмоций на выбор. Он не командовал, не давил. Он просто был рядом, и это работало. Через сорок минут выбрали гроб. Потом венки — Кирилл листал каталог вместе с женщинами, уточнял цвета, количество. Потом машину — лимузин, черный, с белыми лентами. Потом памятник — гранит, строгий, без излишеств. Кирилл задавал уточняющие вопросы Хвану: — Этот гранит не выцветет? — А надпись золотом или серебром? — Можно сделать портрет? Хван отвечал коротко, точно. Кирилл переводил для женщин, смягчал формулировки, добавлял от себя: — Роман Юрьевич говорит, что темный гранит лучше держит цвет. И серебро на нем читается четче. — А портрет можно, но лучше не цветной, чтобы серьезно было. Женщины соглашались. Брат покойного подписал договор, не глядя. Сын спрятал телефон, помог собрать каталоги. Дети вышли в коридор, тихо играли на лестнице. Когда все закончилось, Хван проводил их до двери. Брат покойного пожал ему руку, сказал: — Сделайте хорошо. Мы знаем, вы умеете. Женщины поблагодарили Кирилла. Та, что плакала, погладила его по плечу: — Приходи к нам, худой такой. Накормим. Кирилл улыбнулся, сказал, что обязательно. Дверь закрылась. Тишина. Хван вернулся в кабинет. Сел в кресло. Откинулся на спинку, закрыл глаза. Голова гудела, в ушах все еще стоял гул голосов, смешанных с цыганской речью. Пахло духами, потом, бумагой — каталоги были разбросаны по столу и полу. В углу валялась забытая детская игрушка — маленькая машинка. Он слышал, как Кирилл прошел к кофемашине, как зашумел пар, как звякнула чашка. Потом шаги приблизились. Кружка стукнула о стол рядом с его рукой. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл. Голос тихий, осторожный. Хван не открывал глаз. — Кирюш, — сказал он. Голос сел, прозвучал глухо. — Кофе мне сделай. Повисла тишина. Хван чувствовал, что Кирилл стоит рядом, не двигается. Потом скрипнул стул — Кирилл сел напротив. — Я сделал, — сказал он. — Кофе перед вами. Хван открыл глаза. Кружка стояла на столе, темный эспрессо, без молока, без сахара. Он взял, отпил. Горячо, горько. Хорошо. — Как же они меня заебали, — сказал он тихо. В голосе не было злости. Только усталость. Глубокая, давняя, которую он не позволял себе показывать. Кирилл молчал. Хван пил кофе, смотрел в окно. За стеклом было серое мартовское небо, деревья без листьев, редкие прохожие. В кабинете было тихо. Впервые за три часа. — Кирюшенька, — сказал Хван, не поворачивая головы. — Ты гребаный волшебник. Кирилл поперхнулся воздухом. Хван услышал, как он дернулся на стуле, как задел край стола, как звякнула его кружка. — Что? — переспросил Кирилл. Голос сел на полтона. — Ты слышал, — сказал Хван. — Я... — Кирилл замолчал. Потом сказал тихо: — Вы меня впервые назвали по имени. И на «ты». Хван допил кофе, поставил кружку. Повернулся к Кириллу. Тот сидел, смотрел на него с выражением, которое Хван не мог прочитать. Удивление? Смущение? Или что-то еще, что он не хотел анализировать. — Ты меня спас, — сказал Хван. — Я бы с ними еще три часа мучился. А ты пришел, улыбнулся, и они стали людьми. — Я не сделал ничего особенного, — сказал Кирилл. — Просто поговорил. — Ты нашел с ними общий язык. А это, — Хван кивнул на разбросанные каталоги, — умеют не все. Кирилл посмотрел на каталоги, потом на Хвана. — Вы устали, — сказал он. — Я помогу собрать. — Не надо. Я сам. — Роман Юрьевич... — Кирюш, — перебил Хван. — Не спорь. Кирилл замолчал. Смотрел на Хвана. Хван чувствовал его взгляд, но не отводил глаз. Они сидели так несколько секунд, в тишине, в кабинете, который еще пах цыганскими духами и скандалами. А потом Кирилл улыбнулся. Тихо, без обычной своей быстрой улыбки-маски. Просто уголки губ поднялись, и в глазах появилось что-то теплое. — Хорошо, — сказал Кирилл. — Не буду. Но вы кофе допили, я вам еще налью. Он встал, взял кружку, пошел к кофемашине. Хван смотрел ему вслед. Худой, быстрый, в светлой футболке, которая была ему велика. Который полгода назад был просто шумным соседом. А теперь — человек, который заходил в его кабинет без стука, знал, где лежит кофе, где конфеты, где мягкое печенье. Который разговаривал с его собакой как с дамой. Который сегодня, без подготовки, без инструкций, взял на себя цыганскую толпу и успокоил ее одной улыбкой. Кирилл вернулся, поставил перед ним свежий эспрессо. — Спасибо, — сказал Хван. — Не за что, — Кирилл сел напротив, взял свою кружку. — Роман Юрьевич, а вы правда считаете, что я волшебник? — Я сказал. — Я слышал. Но вы устали. Может, вы сказали это просто потому, что устали. — Я не говорю того, что не имею в виду, — сказал Хван. — Устал я или нет. Кирилл посмотрел на него. Улыбнулся шире. — Тогда, наверное, я и правда волшебник. — Не наглей, — сказал Хван, но голос был мягким. Они пили кофе, молчали. В кабинете постепенно выветривались чужие запахи, возвращалась привычная тишина. Хван чувствовал, как напряжение уходит из плеч, как перестает гудеть голова. Кирилл сидел напротив, крутил в руках пустую кружку, смотрел в окно. — Роман Юрьевич, — сказал он вдруг. — Что? — Вы меня Кирюшей назвали. Два раза. — И? — И на «ты». Тоже два раза. — Тебя это смущает? Кирилл помолчал. Потом сказал: — Нет. Не смущает. — Тогда к чему разговор? — Ни к чему. — Кирилл поставил кружку, встал. — Мне пора. У меня встреча. — Хорошо. Кирилл подошел к двери, остановился. — Роман Юрьевич. — Да. — Если эти... — он кивнул на дверь, имея в виду ушедших гостей, — будут еще вопросы, вы звоните. Я приду. Помогу. — Спасибо, — сказал Хван. — Я учту. Кирилл вышел. Хлопнула дверь приемной. Хван остался один, допил кофе. Взял телефон, написал Светлане Петровне: «Сегодня не приходите, я сам разберусь». Потом встал, начал собирать каталоги. Складывал в стопку, поправлял уголки. Аделаиды не было, и кабинет казался пустым без нее. Он подумал, что надо забрать ее пораньше, погулять, купить что-то вкусное. И Кириллу, наверное, купить. За сегодняшнее. Он сел за стол, открыл ежедневник. На завтра — похороны. Всё готово. Он проверил список: гроб, венки, машина, памятник. Всё на месте. Закрыл ежедневник. Взял телефон, открыл чат с Кириллом. Написал: «Завтра в семь. Грузинский ресторан. Я заеду». Ответ пришел через минуту: «С хинкали?» «С хинкали». «Тогда я готов. Роман Юрьевич, вы сегодня правда устали. Отдохните». Хван посмотрел на экран. Написал: «Кирюш, я отдохну. Спасибо». Убрал телефон. Постоял у окна, глядя на улицу. Март, вечереет, фонари зажглись. Люди идут домой с работы. Обычный вечер. Ничего особенного. Только сегодня он впервые за много лет назвал кого-то по имени в уменьшительной форме. И сказал «ты» человеку, который еще полгода назад был чужим. И не пожалел об этом. Он взял ключи, вышел из кабинета, закрыл дверь. В коридоре было тихо, только с улицы доносился приглушенный шум. Хван спустился к машине, сел за руль. Поехал домой — к Аделаиде, к тишине, к вечернему кофе. Думал о том, что завтра приедет Кирилл, будет есть хинкали, пробовать из его тарелки. И это будет правильно. Странно, непривычно, но правильно.