Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Роман Юрьевич Хван, тридцатидевятилетний владелец похоронного бюро «Ритуал», человек, которого в определенных кругах называли «тихим решалой», стоял на краю свежевырытой могилы и чувствовал, как с плеч медленно сползает многодневная тяжесть. Мартовское небо было низким, серым, но без дождя — для середины месяца на удивление сухо. Ветер тянул с северо-запада, шевелил траурные ленты на венках, заставлял женщин плотнее кутаться в длинные юбки и платки. Цыгана зарыли. Слава богу, зарыли. Процессия растянулась по кладбищенской аллее: черные лимузины, венки из живых цветов, женщины в темных платьях, мужчины в строгих костюмах. Хван держался в стороне, у старого дуба, и наблюдал. Всё шло по плану: гроб опустили ровно, венки уложили в три ряда, священник — нанятый, хотя покойный, как говорили, в церковь не ходил, — прочитал положенное. Женщины плакали, но тихо, без голошения, которого Хван так боялся. Мужчины стояли молча, опустив головы. Кирилл стоял рядом. Не за спиной — рядом, плечо к плечу, в черном пальто, которое Хван видел на нем впервые. Дорогое, хорошего кроя; наверное, взял напрокат или купил специально для случая. Волосы причесаны, лицо серьезное, без обычной улыбки. Хван покосился на него краем глаза и подумал, что Кирилл умеет быть разным. Не только быстрым, шумным, вечно жестикулирующим тамадой, но и собранным, тихим, уместным в пространстве, где не нужны слова. — Кирюш, — сказал Хван тихо, когда последний венок лег на холмик. — Ты как? Кирилл повернул голову, посмотрел на него. В глазах — удивление, смешанное с чем-то еще. Он уже не вздрагивал от обращения на «ты» и уменьшительного имени, но всякий раз на секунду замирал, будто проверял, не показалось ли. — Нормально, — ответил он так же тихо. — Они тихие. Не ожидал. — Это ты их сделал тихими, — сказал Хван. — Если бы не ты в кабинете... Он не договорил. Женщина в черном платке — та самая, что плакала и говорила о золотом гробе, — подошла к Кириллу, взяла его за руку. Кирилл не отстранился, наклонил голову, слушая, что она говорит. Говорила она по-цыгански, быстро, с жестами, но Хван понял по лицу Кирилла: благодарит. Кирилл кивнул, что-то ответил — коротко, тоже по-цыгански, — и женщина заплакала, но уже не от горя, а от облегчения. Хлопнула его по плечу и отошла к остальным. — Ты говоришь по-цыгански? — спросил Хван, когда они отошли в сторону. — Несколько слов, — сказал Кирилл. — Я в детстве в Таганроге жил, у нас соседи были. Дети во дворе играли, я немного научился. А потом на свадьбах иногда работал с цыганами, подтянул. Хван посмотрел на него с новым интересом. Кирилл стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на могилу, где родственники прощались с покойным. Ветер трепал его волосы, он щурился, но не отворачивался. — Ты сегодня не меня спас, — сказал Хван. — Ты спас всю церемонию. Без тебя они бы снова начали спорить, и хрен знает, чем бы всё кончилось. — Не начали бы, — сказал Кирилл. — Ты всё организовал правильно. Гроб, венки, машина. Всё как они хотели. Им просто не о чем было спорить. — Всегда есть о чем спорить, — усмехнулся Хван. — Но ты прав. Сегодня было тихо. Они постояли еще немного, наблюдая, как толпа постепенно редеет. Женщины уезжали на лимузинах, мужчины — на джипах. Брат покойного, тот самый, с золотыми зубами, подошел к Хвану, пожал руку и сказал: — Сделано хорошо. Мы не забудем. Потом кивнул Кириллу и добавил: — И ты приходи. Если что надо будет — звони. Кирилл кивнул, улыбнулся своей быстрой, располагающей улыбкой. Последняя машина скрылась за воротами. Хван и Кирилл остались на кладбище вдвоем, если не считать сторожа, который уже собирал инвентарь у дальней аллеи. — Ну что, Кирюш, — сказал Хван, доставая ключи от машины. — Поехали. Аделаида ждет. Кирилл посмотрел на него и усмехнулся. — Аделаида Викторовна, — поправил он. — Она не прощает панибратства. — Она тебе прощает всё, — сказал Хван. — Ты для нее исключение. Они пошли к машине по гравийной дорожке. «Прадо» стоял у служебного входа, на том же месте, где Хван оставил его два часа назад. Он открыл заднюю дверь. Кирилл уже привычно сел на сиденье, и Аделаида Викторовна, до этого дремавшая на пледе, подняла голову и посмотрела на вошедшего. — Здравствуйте, Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, устраиваясь рядом. — Извините, что заставили ждать. Дела. Собака смотрела на него с тем выражением спокойного достоинства, которое всегда появлялось на ее морде, когда она удостаивала кого-то вниманием. Не виляла хвостом, не лезла лизаться — просто смотрела, чуть склонив голову. — Всё прошло хорошо, — продолжил Кирилл, будто докладывал. — Без эксцессов. Ваш хозяин, как всегда, на высоте. Я только подстраховывал. Аделаида Викторовна моргнула. Кирилл протянул руку, и собака позволила погладить себя по голове — один раз, коротко, по-деловому. Потом отвернулась к окну, давая понять, что аудиенция окончена. Хван сел за руль, завел двигатель. В зеркале заднего вида он видел, как Кирилл достает из кармана пальто пакетик — сушеное говяжье легкое — и протягивает собаке. Аделаида Викторовна берет угощение аккуратно, почти не касаясь зубами его пальцев, отворачивается и начинает жевать. — Ты с ней как с вдовствующей прокуроршей, — заметил Хван, выруливая на аллею. — А она и есть вдовствующая прокурорша, — серьезно ответил Кирилл. — Посмотри на нее. Это же не собака, это женщина, которую жизнь не баловала, но которая сохранила достоинство. С такими нельзя сюсюкать. Им нужно уважение. Хван посмотрел в зеркало. Аделаида Викторовна дожевала легкое, облизала губы и положила голову на лапы. Взгляд ее был устремлен в окно, на проплывающие мимо деревья и памятники. В нем и правда не было ничего собачьего — ни желания поиграть, ни радости от прогулки. Только спокойствие и легкая усталость, как у человека, который сделал всё, что должен был, и теперь может позволить себе отдохнуть. — Ты прав, — сказал Хван. — Она не собака. Она дама. — Аделаида Викторовна, — поправил Кирилл. — Аделаида Викторовна, — согласился Хван. Они выехали с кладбища и влились в поток машин на шоссе. Хван вел ровно, спокойно, не торопясь. Кирилл смотрел в окно, иногда поглядывал на собаку. Аделаида Викторовна лежала, прикрыв глаза, но уши ее были повернуты в сторону Кирилла — слушала. — Роман Юрьевич, — сказал Кирилл после долгого молчания. — Кирюш, — поправил Хван. Кирилл замолчал. Хван видел в зеркале, как он повернул голову, посмотрел на затылок водителя, как открыл рот, чтобы что-то сказать, и закрыл. — Я к вам привык, — сказал он наконец. — К Роману Юрьевичу. А вы меня Кирюшей зовете. Я не против, честно. Просто... странно. — Привыкай, — сказал Хван. — К чему? — К тому, что я тебя так зову. Кирилл помолчал. В машине было тепло, пахло сушеным мясом, шерстью и немного кладбищенской сыростью, въевшейся в одежду. — А почему? — спросил он. — Почему вы перешли на «ты»? Не из-за сегодняшнего же дурдома. — Не только, — сказал Хван. — Мы полгода работаем рядом. Ты заходишь ко мне каждое утро, ешь мои круассаны, пьешь мой кофе, разговариваешь с моей собакой. Ты вытащил меня из ада в кабинете с этой толпой. Ты притворяешься моим парнем, когда нужно, и делаешь это так, что никто не сомневается. Мне кажется, мы перешли на «ты» уже давно. Просто я это не озвучивал. Кирилл смотрел на него через зеркало. В глазах — удивление, смешанное с чем-то, что Хван не мог разобрать. — Вы... — Кирилл запнулся. — Ты это серьезно? — Я не шучу, — сказал Хван. — Ты это знаешь. — Знаю. — Кирилл откинулся на сиденье, положил руку на голову Аделаиде. Собака не шевельнулась, только ухо повернулось в его сторону. — Просто непривычно. Я к вам... к тебе — с уважением. Как к старшему. Как к учителю. А ты меня Кирюшей. И на «ты». И я не знаю, как теперь себя вести. — Как вел себя раньше, — сказал Хван. — Ешь мои круассаны, пей кофе, разговаривай с Аделаидой Викторовной. Я правила не меняю. — Меняешь, — тихо сказал Кирилл. — Просто не замечаешь. Хван не ответил. Он смотрел на дорогу, перестраивался в левый ряд, объезжал медленную фуру. В зеркале видел, как Кирилл гладит собаку — не так, как гладят животных, а так, как касаются плеча коллеги, который хорошо сделал работу. Коротко, уважительно, без лишней нежности. — Кирюш, — сказал Хван, когда они остановились на светофоре. — Да? — Ты мне нужен на следующей неделе. Похороны одного человека. Сложные родственники. Мне нужен буфер. Справишься? Кирилл посмотрел на него. Улыбнулся — не той профессиональной улыбкой, которая работала на свадьбах, а другой, более живой. — Справлюсь, — сказал он. — А что за родственники? — Армянская семья, — сказал Хван. — Старшее поколение, сложное. Но после сегодняшнего я думаю, что ты и с ними справишься. — Это другое, — сказал Кирилл. — У них свой стиль. Но я справлюсь. Если ты попросишь. — Я прошу, — сказал Хван. Светофор переключился на зеленый. Хван нажал на газ. В салоне было тихо, только Аделаида Викторовна вздохнула во сне — коротко, как вздыхают, когда слышат что-то, не требующее комментариев. — Роман, — сказал Кирилл. Хван посмотрел в зеркало. Кирилл смотрел на него, и в лице его не было обычной суетливости. Было спокойствие. И решимость. — Я справлюсь, — повторил он. — Ты можешь на меня рассчитывать. — Я знаю, — сказал Хван. — Поэтому и прошу. До дома Кирилла они доехали через двадцать минут. Хван остановился у подъезда, заглушил двигатель. Кирилл открыл дверь, но не вышел сразу. Посмотрел на Аделаиду. Собака открыла глаза и посмотрела на него. — Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл. — Берегите его. Он иногда забывает, что он человек, а не машина. А вы напоминайте. Собака смотрела на него. Потом медленно, с достоинством, приподняла голову и лизнула его в подбородок. Один раз, сухо, как дают понять, что просьба услышана и принята. Кирилл усмехнулся, погладил ее по голове и вышел. Хлопнула дверь. Хван смотрел, как Кирилл идет к подъезду, как открывает дверь ключом, как оборачивается на секунду и машет рукой. Хван моргнул фарами и тронулся. Дома он выключил двигатель, открыл заднюю дверь. Аделаида Викторовна спрыгнула на асфальт, отряхнулась. Подняла голову, посмотрела на него. В глазах — вопрос. — Что? — спросил Хван. Собака ждала. — Ты про Кирюшу? — спросил Хван. — Нормально всё. Он справится. Он вообще многое умеет. Собака отвернулась и пошла к подъезду. Хван запер машину и двинулся следом. В лифте они стояли рядом; Хван смотрел на свое отражение в зеркальной стене. Усталое лицо, темные круги под глазами, но в целом — нормально. Всё нормально. Цыгана закопали, толпа разъехалась, Кирилл сказал, что справится со следующей сложной семьей. И назвал его по имени. Впервые. Не «Роман Юрьевич», а просто «Роман». Хван не возражал. Это было правильно. Как и «Кирюша». Как и «ты». Как и то, что теперь они ездили вместе на похороны, обедали вместе, завтракали, и Кирилл разговаривал с его собакой как с вдовствующей прокуроршей. Всё правильно. Странно, но правильно. Дома Хван разделся, повесил пальто, прошел на кухню. Аделаида Викторовна устроилась на своей лежанке, положила голову на лапы. Хван налил себе воды, сел за стол. Включил телефон — сообщение от Кирилла: «Ты доехал?» Хван написал: «Да. Ты завтра завтракаешь у меня или у себя?» Ответ пришел через минуту: «У тебя. Во сколько прийти?» «В половине девятого. Как обычно». «Хорошо. Ром, спасибо за сегодня». Хван посмотрел на экран. «Ром». Коротко, без отчества. Как будто они знакомы много лет. Как будто так было всегда. Он написал: «Кирюш, не за что». Убрал телефон. Выключил свет. В темноте он слышал, как Аделаида Викторовна дышит на своей лежанке. Ровно, спокойно. Рядом. Дома. Хван закрыл глаза и подумал, что завтра утром придет Кирилл. Будет есть круассаны, пить кофе, разговаривать с собакой. И это будет нормальный, правильный день. После сегодняшнего — особенно правильный.