Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Хван любил армянские похороны. Не в том смысле, что любил, когда люди умирают, — в профессиональном. Армяне были сложными, требовательными, с кучей ритуалов и традиций, но понятными. Если цыгане меняли решение каждые пять минут и орали друг на друга, то армяне спорили долго, со вкусом, с привлечением старших, но в итоге принимали одно решение и держались его. Если обещали оплатить — платили. Если говорили, что будут ровно в десять — приезжали в девять сорок пять и ждали в машинах. Хван лучше организовал бы десять самых хитровыебанных армянских похорон, чем одни цыганские. На этот раз покойного звали Арарат. Шестьдесят два года, панкреатит. Запустил, не лечился, хотя родственники уговаривали. Врач в больнице сказал, что, если бы приехал на месяц раньше, — вытащили бы. Арарат не приехал. Семья была большая, статусная: свой ресторанный бизнес, связи в московской армянской диаспоре, племянник работал в мэрии. Хван знал их по предыдущим похоронам — дяди, тети, двоюродные братья. Встречался на кладбище, на поминках, один раз — на годовщине. Репутация у Хвана среди армян была хорошая: его рекомендовали как человека, который делает тихо, чисто, с уважением. — Рубен, — сказал Хван в трубку старшему сыну покойного. — Вам отпевание в церкви на Ваганьковском или в храмовом комплексе? — В храме, — сказал Рубен. Голос тяжелый, с хрипотцой. — Отец хотел. Мы уже договорились с настоятелем. — Хорошо. Во сколько? — В одиннадцать. Потом на участок. Потом поминки в «Арарате». Там же, на Ваганьковском. Вы знаете? — Знаю. Ресторан «Арарат» стоял в пяти минутах езды от кладбища, на Большой Тульской. Хван бывал там на поминках дважды. Вкусная еда, крепкая водка, хороший зал для поминальных обедов. Арарат, покойный, открыл его двадцать лет назад, и теперь, наверное, там будут говорить о нем. — Роман Юрьевич, — сказал Рубен. — У нас будет много людей. Свои, из общины. Нужно, чтобы всё было... — он запнулся, подбирая слово, — достойно. — Будет, — сказал Хван. Он положил трубку, посмотрел на ежедневник. В списке дел было четырнадцать пунктов. Церковь, священник, хор — заказать, уточнить время. Венки — двадцать пять штук, живые цветы, без лент с надписями, армяне не любят длинных лент. Гроб — дуб, темный, строгий. Машина — микроавтобус для родственников, отдельно — катафалк. Участок — семейный, надо проверить, всё ли готово к копке. Потом поминки — согласовать меню, количество гостей, время. Он работал два часа, сверяясь с блокнотом, куда записывал все пожелания семьи. Когда Кирилл пришел в половине девятого, Хван уже разобрал половину списка. — Ты рано, — сказал Кирилл, заходя в кабинет. В руках — пакет из пекарни, на плече — рюкзак. Сегодня на нем была светло-серая рубашка и темные джинсы, волосы чуть влажные — только из душа. — Армяне, — сказал Хван, не поднимая головы. — Сложные. — Сложнее цыган? — Сложнее по организации, проще по исполнению. Цыгане — это хаос. Армяне — это порядок. Но порядок со своими правилами. Кирилл поставил пакет на стол, сварил себе кофе. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. Кирилл кивнул ей, как кивают знакомой в общественном месте, и достал из рюкзака пакетик с сушеным легким. Собака взяла, отошла на свое место, улеглась жевать. — Ты сегодня без завтрака? — спросил Хван, глядя на пакет, который Кирилл не открывал. — В ресторане поем, — сказал Кирилл, садясь на стул. — У меня встреча с заказчиком в кафе. Там заодно и позавтракаю. — Хорошо, — Хван вернулся к бумагам. Кирилл пил кофе, листал телефон. Аделаида Викторовна дожевала легкое, облизала усы, устроилась поудобнее. В кабинете было тихо, только скрипела ручка Хвана, когда он делал пометки на полях. — Ром, — сказал Кирилл. Хван поднял голову. Кирилл смотрел на него с той спокойной внимательностью, которая появилась у него после больницы. Без нервной дерготни, без желания говорить просто для того, чтобы заполнить тишину. — Мне завтра приехать? На похороны? — спросил Кирилл. — Зачем? — Как буфер. Если будет тяжело с родственниками. Армяне же — они свои, у них свои порядки. Чужого могут не принять. — Ты не чужой, — сказал Хван. — Ты мой парень. Для них это аргумент. Кирилл усмехнулся. — То есть я опять буду играть роль? — Не играть. Быть. Ты умеешь разговаривать с людьми. Мне нужно, чтобы ты был рядом и, если что, сглаживал. — Если что — это что? — Споры. Армяне могут спорить на кладбище. Кто первым подходит к гробу, кто говорит речь, кто несет венок. У них иерархия, старшие. Если кто-то из младших начнет выпендриваться — может быть конфликт. — А я что сделаю? — Отвлечешь. Переключишь. У тебя это хорошо получается. Кирилл допил кофе, поставил кружку. — Ладно, — сказал он. — Приеду. Во сколько? — В десять к храму. Я заеду за тобой в девять. — А Аделаида Викторовна? — Останется здесь. Светлана Петровна присмотрит. Собака, услышав свое имя, подняла голову. Посмотрела на Хвана, потом на Кирилла. На ее морде было написано: «Вы меня бросаете?» — Мы ненадолго, — сказал Кирилл, обращаясь к ней. — Вы тут главная. За порядком смотрите. Аделаида Викторовна посмотрела на него еще секунду, потом отвернулась и положила голову на лапы. Вид у нее был такой, будто она делала им одолжение, соглашаясь остаться. Храм Сурб Арутюн на Ваганьковском кладбище был небольшим, из серого камня, с крестом на куполе, который отличался от православных — с перекладинами внизу. У входа уже стояли люди. Мужчины в темных костюмах, женщины в длинных платьях и платках, завязанных особым образом. Хван припарковался у служебного входа, Кирилл вышел следом, огляделся. — Красиво, — сказал он. — Спокойно. — Это храм, — сказал Хван. — Здесь всегда спокойно. Они вошли внутрь. В помещении пахло ладаном и воском, горели свечи, в углу стоял гроб — темный дуб, строгий, без излишеств. Тело покойного было накрыто белым покрывалом с вышитым крестом. Рядом — венки, только живые цветы, без лент. Хван проверил, всё ли на месте. Священник в темной рясе уже готовился к службе, хор — четверо мужчин в черном — стоял у левого клироса. Кирилл держался рядом, но не мешал. Встал у стены, сложил руки за спиной, смотрел на церемонию. Лицо у него было серьезное, без обычной улыбки. Хван заметил, что смотрит он не на покойного, а на людей. Изучает их, запоминает, кто есть кто. Началась служба. Священник говорил на армянском, хор подпевал, голоса звучали низко, торжественно. Родственники стояли плотной группой, женщины тихо плакали, мужчины держались прямо, не опуская голов. Хван стоял сбоку, контролировал процесс. Всё шло по плану. Потом начался вынос тела. И тут случилось то, чего Хван боялся. Два мужчины — племянник покойного, молодой, в дорогом костюме, и дядя, пожилой, с седой бородой — вцепились в носилки. Племянник хотел нести первым, дядя говорил, что по старшинству положено ему. Слово за слово, голоса повысились, женщины зашептались, напряжение повисло в воздухе. Хван шагнул вперед, но Кирилл его опередил. Он вышел из-за спин, встал между спорщиками. Не агрессивно, не вызывающе — просто оказался рядом. Улыбнулся — той самой улыбкой, которая работала безотказно на свадьбах, корпоративах, юбилеях. Легкой, обезоруживающей. — Извините, — сказал он. — Я друг Романа Юрьевича. Можно я помогу? Четвертым. Чтобы поровну было. Мужчины замолчали. Посмотрели на него. Племянник — с раздражением, дядя — с недоумением. — Вы кто? — спросил дядя. — Кирилл, — сказал он. — Я работаю с Романом Юрьевичем. И сегодня я здесь, чтобы помочь. Если вы позволите. Он говорил спокойно, с уважением, с легким нажимом на «позволите». Не навязывался, не лез — просто предложил. Дядя посмотрел на него, потом на Хвана. Хван стоял, не вмешиваясь. Он знал: сейчас лучше не лезть, дать Кириллу пространство. — Пусть будет, — сказал дядя. — Четвертый не помешает. Племянник хотел возразить, но дядя посмотрел на него, и тот замолчал. Вчетвером они подняли носилки — дядя спереди, племянник сзади, Кирилл и еще один родственник по бокам. Вынесли из храма, понесли к катафалку. Шли медленно, торжественно. Женщины плакали, мужчины шли следом. Хван замыкал процессию, наблюдал, как Кирилл несет носилки, как подстраивается под шаг дяди, не пытается взять на себя больше, чем нужно. Просто делает свое дело. На участке было то же самое. Когда начали опускать гроб, опять возник спор — кто кидает первую горсть земли. Кирилл не лез, стоял в стороне, но когда голоса повысились, он негромко спросил у стоящей рядом женщины: — А у вас принято, чтобы старший кидал? Или младший? Женщина — тетка покойного, в черном платке — посмотрела на него и улыбнулась сквозь слезы. — Старший, — сказала она. — Но у нас старшие — это все, кто старше Арарата. Их много. — Много — это хорошо, — сказал Кирилл. — Значит, и земли хватит на всех. Женщина засмеялась — тихо, сквозь слезы. Передала его слова соседке. Та — следующей. Через минуту напряжение спало: дядя кинул первую горсть, потом племянник, потом остальные родственники. Каждый кидал по горсти, говорил что-то тихо по-армянски. Хван стоял в стороне и смотрел, как Кирилл отошел к дереву, вытер лоб. Устал, но держался. Поминки в «Арарате» прошли без эксцессов. Хван сидел за отдельным столом с Кириллом, пил минеральную воду, наблюдал за залом. Родственники говорили тосты, ели, плакали, снова говорили тосты. К ним подходили, благодарили, спрашивали, кто такой Кирилл. Хван отвечал: «Мой парень». Кирилл улыбался, жал руки, говорил что-то уместное — не больше. Когда они вышли на улицу, было уже темно. Мартовский вечер, холодный, сырой. Хван открыл дверь машины, Кирилл сел на пассажирское сиденье, откинулся на спинку. — Устал? — спросил Хван, садясь за руль. — Нормально, — сказал Кирилл. — Они хорошие. Тяжело им. — Ты сегодня молодец. Со спорщиками быстро разобрался. — Это не я. Это традиции. Я просто напомнил, что старших надо уважать. Армяне это любят. Хван завел двигатель, выехал со стоянки. В салоне было тихо, только шуршали шины по мокрому асфальту. Кирилл смотрел в окно, на огни города. — Ром, — сказал он. — А у тебя всегда так? Похороны, споры, родственники? — Почти всегда. У каждого народа свои традиции. Армяне — одни из самых сложных. Но я их уважаю. Они знают, как прощаться. — А цыгане? — Цыгане — это хаос. Я лучше десять армянских похорон сделаю, чем одни цыганские. Кирилл усмехнулся. — Теперь понимаю. Армяне — это порядок. Цыгане — это... цирк. — Не цирк. — Хван помолчал. — Это другой мир. Я в нем не работаю. — А в армянском работаешь. — Да. Потому что они знают, чего хотят. И уважают того, кто делает работу хорошо. Они доехали до офиса, Хван забрал Аделаиду Викторовну. Собака встретила их спокойно, без скулежа — только посмотрела строго, как смотрят на тех, кто задержался без предупреждения. Кирилл погладил ее по голове и сказал: — Простите, Аделаида Викторовна, работа. Собака приняла извинения, отошла к двери — пора домой. Хван отвез Кирилла до дома, остановился у подъезда. Кирилл вышел, нагнулся к окну. — Ром, — сказал он. — Если будут армянские поминки на сорок дней — зови. Я помогу. — Хорошо, — сказал Хван. — Спокойной ночи, Кирюш. Кирилл кивнул и пошел к подъезду. Хван смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за дверью. Потом перевел взгляд на Аделаиду. Собака сидела на заднем сиденье и смотрела на него. — Ну что, — сказал Хван. — Поехали домой. Собака отвернулась к окну. Хван выехал со двора, влился в поток машин. Думал о том, что армянские похороны прошли хорошо. Без эксцессов. Благодаря Кириллу. И что через сорок дней будут поминки, и Кирилл сказал, что придет. И это правильно. Потому что он теперь часть этого. Часть работы. Часть жизни Хвана. И это было странно: человек, который полгода назад был просто шумным соседом, теперь разнимал спорящих армян на похоронах и говорил его собаке «простите». Но Хван не возражал. Не возражал совсем.