Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Приглашение пришло за две недели. Конверт из плотной кремовой бумаги, без вычурностей, только фамилия и имя на французский манер: «Monsieur Khvan Romain». Внутри — карточка с золотым тиснением, сухой официальный текст: вечер в честь двадцатипятилетия научной деятельности покойного академика, вдова собирает старых друзей и коллег. Просьба подтвердить участие. И внизу, мелким курсивом, — «avec un invité». Хван держал карточку, смотрел на эти два слова и чувствовал, как затылок начинает неметь. «С гостем». В кругах, где вращалась вдова академика, — а она вращалась в кругах, которые для Хвана были не просто полезными, а необходимыми, — эта формулировка не означала «приходите с кем хотите». Она означала: «Покажите, что вы вообще человек, встроенный в нормальную человеческую жизнь, а не мрачная одинокая хтонь в дорогом пальто». Прийти одному он мог. Никто бы не выгнал. Но это выглядело бы странно. Учитывая, что по слухам, которые он сам же и запустил, он уже несколько месяцев состоял в стабильных отношениях со своим свадебным организатором. Которого, между прочим, видели вместе с ним на кладбище. В ресторанах. В машине. Люди видели, люди говорили. И теперь Хван должен был явиться без этого самого организатора — и тем самым подтвердить, что слухи были всего лишь слухами. Или явиться с ним — и подтвердить, что это правда. Он выбрал правду. — Кирюша, — сказал он на следующее утро, когда Кирилл доедал круассан и запивал его вторым эспрессо. — У тебя есть костюм? Кирилл поднял голову, прожевал. — Есть. А что? — Нам нужно выйти в свет. Через десять дней. Вечер в честь академика. Вдова пригласила. На двоих. Кирилл поставил кружку, вытер губы салфеткой. — В смысле — на двоих? — В смысле — ты едешь со мной. Как мой парень. Официально. Впервые. Кирилл смотрел на него секунду, потом усмехнулся. — То есть слухи, которые мы запустили, теперь нужно подтверждать перед всей этой... — он повел рукой, обозначая неопределенное пространство, — публикой. — Именно. — И что за публика? — Ученые. Врачи. Бывшие коллеги покойного. Несколько чиновников. Вдова — женщина непростая. — Непростая — это какая? — Советская закалка. Привыкла, что всё делается так, как она сказала. Терпеть не может фамильярности. Оценивает людей с первого взгляда и редко меняет мнение. — Звучит как описание Аделаиды Викторовны, — заметил Кирилл. Хван посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна лежала на пледе, положив голову на лапы, и внимательно слушала. — Аделаида Викторовна добрее, — сказал Хван. — И предсказуемее. Кирилл засмеялся. Коротко, но искренне. Потом посмотрел на свои джинсы, на футболку с принтом музыкальной группы, на кроссовки. — Мой костюм, — сказал он задумчиво, — наверное, не для такого уровня. Я его на свадьбы надеваю, когда работаю. Он... ну, рабочий. — Купим новый, — сказал Хван. — Завтра. Выедем пораньше, пока магазины пустые. Кирилл хотел возразить — Хван видел, как открылся рот, как сформировалась первая буква «я», — но передумал. Закрыл рот, кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Купим. В магазине они провели полтора часа. Хван выбрал три варианта — темно-синий, угольный, черный с тонкой полоской. Кирилл мерил, выходил из примерочной, поворачивался перед зеркалом. Продавец — молодой человек с идеально завязанным галстуком — сначала пытался предлагать что-то более модное, узкое, с короткими пиджаками, но Хван молча отодвигал эти варианты в сторону. Кирилл в них выглядел так, будто надел одежду старшего брата. — Вот этот, — сказал Хван, когда Кирилл вышел в угольно-сером, сшитом по классической выкройке. Пиджак сидел по плечам, брюки — ровно, не мешком и не в облипку. — Хорошо, — сказал Кирилл, поворачиваясь. — Мне нравится. — Берите, — сказал Хван продавцу. — Рубашку к нему — белую, классический воротник. Галстук — темно-синий, шелк. Туфли — черные, лакированные. Сорок первый. Кирилл открыл рот, чтобы спросить про цену, но Хван уже протягивал карту. Вечер наступил через десять дней. Хван заехал за Кириллом в семь. Тот ждал у подъезда — в новом костюме, белой рубашке, с галстуком, завязанным идеальным узлом. Волосы уложены, лицо свежее, без обычных теней под глазами. Он стоял, слегка сутулясь, будто стеснялся собственного вида. Хван вышел из машины, открыл перед ним дверь. — Выглядишь отлично, — сказал Хван, когда Кирилл сел на пассажирское сиденье. — Спасибо. — Кирилл одернул пиджак. — Я в зеркало смотрел — вроде ничего. Не чужой? — Не чужой. Дом вдовы стоял в Староконюшенном переулке, за высоким забором, с двором, вымощенным брусчаткой. Хван припарковался на гостевом месте, заглушил двигатель. Посмотрел на Кирилла. Тот сидел, глядя на особняк, на окна, из которых лился теплый свет. — Волнуешься? — спросил Хван. — Немного, — признался Кирилл. — Ты говорил, она суровая. — Суровая, но не глупая. Будь собой. Только... — Только? — Не слишком собой. Умерь градус. Кирилл посмотрел на него, усмехнулся. — То есть быть обаятельным, но не развязным. Умным, но не нахальным. Вежливым, но не подобострастным. — Ты описал идеального гостя. — Я описал свою работу, — сказал Кирилл. — Свадьбы, корпоративы, юбилеи. Везде одно и то же: понравиться людям, которые изначально настроены скептически. Я это умею. Они вышли из машины. Хван подал Кириллу руку — тот посмотрел на нее секунду, потом взял. Не за руку — под локоть. Как это делают женщины, когда хотят показать, что мужчина рядом. Кирилл сделал это естественно, без жеманства, просто взял его под локоть и пошел рядом. В холле их встретил дворецкий — пожилой, вышколенный, в черном фраке. Принял пальто, проводил в гостиную. Комната была большой, с лепниной на потолке, с французскими окнами, за которыми уже стемнело. Горели настенные бра, люстра под потолком светила мягко, приглушенно. Гостей было человек двадцать — мужчины в темных костюмах, женщины в вечерних платьях. Все старше пятидесяти, с лицами, привыкшими к вниманию и уважению. Хозяйка стояла у камина. Маргарита Павловна — вдова академика, женщина лет семидесяти, сухая, прямая, с седыми волосами, уложенными в сложную прическу, и глазами, которые смотрели так, будто видели вас насквозь и уже составили заключение. Черное платье с закрытым воротом, жемчужное колье, на руке — часы, которые стоили больше, чем машина Хвана. Она заметила их сразу, как только они вошли. И смотрела пристально, оценивающе. Хван подошел, взял ее руку, поцеловал — так, как целуют руку женщине, которая этого ожидает и не прощает, если этого не делают. — Маргарита Павловна, спасибо за приглашение. — Роман Юрьевич, — голос низкий, с хрипотцой, привыкший командовать. — Я рада, что вы пришли. А это? Она перевела взгляд на Кирилла, который стоял на полшага позади, с легкой улыбкой на лице, без напряжения. — Кирилл, — сказал Хван. — Мой спутник. — Спутник? — Маргарита Павловна подняла бровь. — Я слышала, у вас появился постоянный спутник. Свадебный организатор, кажется? — Ведущий, — поправил Кирилл. Он выступил вперед, взял ее руку. Не так, как Хван — церемонно, почтительно, — а как-то иначе. Легко, но с достоинством. — Кирилл Лебедев. Для меня большая честь быть здесь. Роман Юрьевич много рассказывал о вас. — Рассказывал? — Маргарита Павловна посмотрела на Хвана. — Что же он рассказывал? — Что вы — женщина, которая знает, чего хочет, и не терпит пустых слов, — сказал Кирилл. — И что с вами лучше не спорить. Маргарита Павловна смотрела на него. Секунду, другую. Потом уголки ее губ дрогнули. — Умный мальчик, — сказала она. — Или хорошо подготовленный. — И то, и другое, — сказал Кирилл. — Роман Юрьевич меня предупредил. Но я и сам вижу. Она отпустила его руку, но взгляд смягчился. Совсем чуть-чуть, но Хван заметил. — Проходите, — сказала она. — Шампанское на столике. Через полчаса будем ужинать. Они отошли к окну. Хван взял два бокала с подноса, который держал официант, подал один Кириллу. — Ты сказал ей, что она не терпит пустых слов, — тихо сказал Хван. — Это риск. — Это правда, — ответил Кирилл, отпивая шампанское. — Она производит впечатление человека, который ценит прямоту. Я угадал? — Угадал. Но с ней это могло не сработать. — Сработало же. Хван промолчал. Смотрел, как Кирилл держит бокал — правильно, за ножку, не обхватывая чашу ладонью. Как стоит — прямо, но не напряженно. Как улыбается, когда к ним подходят гости. Хван представлял его: «Мой партнер, Кирилл». Кирилл жал руки, называл свое имя, говорил что-то уместное, не больше. Через пятнадцать минут его уже знали как «того молодого человека Романа Юрьевича», и отношение к нему было ровным, доброжелательным. За ужином Хван сел рядом с Кириллом, как и положено. Стол был накрыт в малой столовой — белая скатерть, хрусталь, серебро. Подавали рыбу, потом мясо, потом десерт. Хван заметил, что Кирилл ест аккуратно, не торопясь, пользуется приборами правильно — от перемены обстановки его манеры не изменились, они просто стали чуть более сдержанными. Когда подали креветки, Хван повернулся к нему. — Кирюша, у тебя же нет аллергии на морепродукты? — Нет, — сказал Кирилл. — Ем всё. — Тогда попробуй. Здесь хорошо готовят. Он положил ему на тарелку две креветки — небрежно, как делают люди, которые привыкли заботиться о своем партнере за столом. Кирилл посмотрел на него, кивнул, съел. Соседка справа — женщина лет шестидесяти, в синем платье — улыбнулась. — Какой заботливый, — сказала она. — Роман Юрьевич, я вас никогда таким не видела. Хван улыбнулся — той улыбкой, которую использовал на похоронах, когда нужно было показать участие. — Кирюша заслуживает, — сказал он. Кирилл под столом легонько толкнул его ногой. Хван не отреагировал. После ужина гости переместились в гостиную. Маргарита Павловна сидела в кресле у камина, принимала соболезнования, воспоминания, комплименты. Кирилл подошел к ней, когда основная толпа рассосалась. Хван видел, как он опустился на одно колено — не бухаясь и не паясничая, а легко, естественно, как это делают в старых фильмах, когда хотят показать особое уважение. Взял ее руку, поцеловал. — Маргарита Павловна, — сказал он, — можно я скажу вам одну вещь? — Говори, — она смотрела на него с любопытством. — Я сегодня видел фотографии вашего мужа. В холле, на стене. Он выглядит как человек, который умел радоваться жизни. Несмотря на всю серьезность. Маргарита Павловна помолчала. — Умел, — сказала она. — Он был веселым. Даже когда болел, шутил. Врачи говорили — это помогало. — Вы, наверное, скучаете, — сказал Кирилл тихо. — Скучаю, — просто сказала она. — Каждый день. Кирилл не стал говорить ничего утешительного — ни «время лечит», ни «он в лучшем мире». Просто сжал ее руку в своих ладонях, подержал и отпустил. — Вы знаете, — сказал он, вставая, — у Романа Юрьевича есть собака. Ризеншнауцер. Замечательное животное. Такая умница, такая сдержанная, с чувством собственного достоинства. Мы назвали ее Аделаидой Викторовной. — Аделаидой Викторовной? — Маргарита Павловна подняла бровь. — Она заслужила, — серьезно сказал Кирилл. — Это дама с характером. Не терпит фамильярности, ценит уважение. Очень напоминает мне вас. Маргарита Павловна смотрела на него секунду. Потом засмеялась. Тихо, сухо, но искренне. — Мальчик, — сказала она, — ты сравнил меня с собакой. — Я сравнил вас с собакой невероятного ума и грации, — поправил Кирилл. — Это комплимент. — Комплимент, — повторила она, качая головой. — Роман Юрьевич, где вы нашли этого нахала? Хван, который стоял в двух шагах и слышал вопрос, подошел ближе. — Он сам меня нашел, — сказал Хван. — Зашел в офис за кофе и остался. — Остался, — повторила Маргарита Павловна. Посмотрела на Кирилла, потом на Хвана. — Хорошо, что остался. Вы с ним... другой. Хван не спросил, что значит «другой». Он знал. За пятнадцать лет знакомства Маргарита Павловна видела его с разными людьми — с женщинами, с мужчинами, одного. Никогда он не был таким. Никогда не называл спутника уменьшительным именем при посторонних, не проверял, нет ли аллергии, не клал еду в тарелку. Она заметила. Все заметили. Хван чувствовал взгляды — любопытные, удивленные, иногда одобрительные. Ему было неловко. Но не настолько, чтобы изменить поведение. Кирилл тем временем рассказывал Маргарите Павловне про Аделаиду Викторовну — как она любит сушеное легкое, как недовольно фыркает, когда кто-то пытается фамильярничать, как однажды спасла Хвана от угонщиков. Вдова слушала, иногда уточняла, один раз спросила: — А что, Роман Юрьевич, вы и правда подобрали ее на кладбище? Хван подтвердил. Маргарита Павловна посмотрела на него, и в ее взгляде промелькнуло что-то, чего Хван никогда не видел, — одобрение. Не дежурное, не светское, а настоящее. — Хорошая собака, — сказала она. — И вы молодец, что не бросили. Когда гости начали разъезжаться, Маргарита Павловна подозвала Кирилла, протянула руку для поцелуя. — Приходи еще, — сказала она. — Без Романа Юрьевича. Я люблю, когда молодые люди умеют разговаривать. А ты умеешь. — Спасибо, Маргарита Павловна, — сказал Кирилл. — Я обязательно приду. Расскажу, как Аделаида Викторовна будет вас ждать. Она усмехнулась, махнула рукой. В машине Кирилл откинулся на спинку, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. — Ну как? — спросил он. — Я справился? Хван завел двигатель, выехал со двора. В зеркале заднего вида исчезали огни особняка. — Справился, — сказал Хван. — Она тебя полюбила. — Она суровая, но справедливая, — сказал Кирилл. — И одинокая. Все эти люди вокруг — они пришли, потому что должны. А ей нужно, чтобы кто-то пришел, потому что хочет. — Ты пришел, потому что я попросил. — Я пришел, потому что ты попросил, — согласился Кирилл. — Но ей не обязательно это знать. Хван посмотрел на него. Кирилл сидел, положив голову на подголовник, и улыбался. Не рабочей улыбкой, а настоящей, усталой, теплой. — Кирюша, — сказал Хван. — М? — Ты сегодня был... хорош. — Спасибо. — Кирилл закрыл глаза. — Ром, можно я посплю? Устал. — Спи. Они ехали по ночной Москве, мимо освещенных зданий, пустых улиц, редких машин. Кирилл спал, прислонившись к стеклу. Хван вел машину и думал о вечере. О том, как взял Кирилла под локоть, как положил ему на тарелку креветки, как назвал Кирюшей при всех. О том, как смотрели гости — удивленно, но без осуждения. О том, как Маргарита Павловна, которая за пятнадцать лет ни разу не сказала ему ничего личного, вдруг заметила: «Вы с ним другой». И это была правда. У подъезда Кирилла Хван остановил машину, не глуша двигатель. Посмотрел на спящего. Голова откинута, рот чуть приоткрыт, галстук съехал набок. В новом костюме, который стоил как две недели его работы, он выглядел совсем молодым. Хван тронул его за плечо. — Кирюша, приехали. Кирилл открыл глаза, моргнул. — А? Да, извини. — Он расправил галстук, поправил пиджак. — Спасибо за вечер. И за костюм. — Костюм твой, — сказал Хван. — Я просто заплатил. — Это одно и то же. Кирилл открыл дверь, вышел. Нагнулся к окну. — Ром, — сказал он. — Скажи Аделаиде Викторовне, что я завтра приду. И что я о ней рассказывал. Она будет довольна. — Передам, — сказал Хван. — И скажи ей, что Маргарита Павловна — женщина строгая, но справедливая. И что она одобрила. Хван усмехнулся. — Скажу. Спокойной ночи, Кирюша. — Спокойной ночи. Кирилл пошел к подъезду, на секунду обернулся, махнул рукой. Хван моргнул фарами и выехал со двора. Дома Аделаида Викторовна встретила его у двери. Понюхала пальто — запах ресторана, шампанского, чужих духов. Чихнула. Посмотрела на Хвана с укором. — Не ворчи, — сказал Хван, снимая пальто. — Кирюша передавал привет. И сказал, что завтра придет. Собака отвернулась и пошла на лежанку. Хван прошел на кухню, налил воды, сел за стол. Включил телефон — сообщение от Кирилла: «Завтра принесу круассаны. С шоколадом. И Аделаиде Викторовне — легкое. Она сегодня одна скучала, надо порадовать». Хван написал: «Она не скучала. Она спала». «Она делала вид, что спит. Это разные вещи». Хван усмехнулся, убрал телефон. Выключил свет, лег спать. В темноте слышал, как дышит Аделаида Викторовна. Ровно, спокойно. Рядом. Дома. Думал о том, что завтра утром придет Кирилл. Будет есть круассаны, пить кофе, разговаривать с собакой. И расскажет, как вчера целовал руку вдове академика и сравнивал ее с ризеншнауцером. Хван закрыл глаза и подумал, что у него, кажется, появилась привычка. Ждать утра. Ждать, когда откроется дверь и в кабинет войдет этот шумный, быстрый, нелепый в своей серьезности человек. И это было странно. Но не неприятно. Совсем не неприятно.