Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

В городе шёл передел. Хван узнал об этом первым, потому что ночные заказы пошли вверх. В марте было три захоронения «вторым ярусом», в апреле — уже пять. Он распорядился подготовить дополнительные места — ещё три заготовки сверх обычного резерва. Борисыч, получив указание, только крякнул, сплюнул и сказал: — Дай бог, не пригодятся. Хван не ответил. Бог тут был ни при чём. Новые, молодые и дерзкие лезли на место старых. Хван за годы повидал таких — громких, пафосных, не знающих субординации. Они кричали на похоронах, требовали «всё и сразу», совали деньги в конвертах, не закрывая дверей. Хван смотрел на них и думал: в конце концов вы все окажетесь в моей епархии. Не потому, что он их хоронил, — таких к нему сразу не везли, свои трупы они по кустам, стройкам и рекам распихивали, по-варварски, без стиля. Но время шло, они росли, начинали понимать, что есть уровень, на котором без нормального похоронщика не обойтись. И тогда приходили к Хвану. Или к тому, кто однажды придёт на его место. Его старались не трогать. Это было неписаным правилом — не трогать похоронщика, который умеет делать работу чисто, быстро и без вопросов. Никогда не знаешь, когда понадобится, чтобы жмур упокоился и упокоился окончательно. А Хван хоронил хорошо — и тех, кто ушёл сам, и тех, кому помогли. В кашу себе срать не хотелось никому. Ни криминалу, ни силовикам. Поэтому его имя не мелькало в сводках, его машины не тормозили на постах, его люди спокойно въезжали на кладбища в любое время суток. Ночь была тихая, апрельская, с редкими звёздами и луной, которая пряталась за облаками. Хван подъехал к служебным воротам Ваганьковского в половине первого. Ворота уже были открыты — сторож свой человек, предупреждён. «Прадо» заехал внутрь, встал на технической аллее, подальше от центрального входа. Хван заглушил двигатель, вышел. Аделаида Викторовна осталась на заднем сиденье — он открыл окна на щёлочку, чтобы не было духоты. Собака лежала на пледе, положив голову на лапы, и смотрела на него. — Работа, — сказал Хван. — Жди. Собака прикрыла глаза, давая понять, что ждать — это единственное, чем она и так занимается. Микроавтобус подъехал через десять минут. Хван сам отодвинул створку, пропустил машину внутрь и закрыл за ней ворота. Из микроавтобуса вышли четверо — двое в чёрном, двое в тёмно-синих куртках, лица в полутьме не разобрать. Носилки с телом — чёрный мешок, стандартная упаковка. Хван не спрашивал, кто и откуда. Провёл их по аллее к участку, где ждали Борисыч и Немой. Могила была готова. Нижний ярус — глубже обычного почти на метр. Сверху — доски, брезент. Борисыч стоял с лопатой, Немой — с фонарём. Оба в чёрном, молчаливые, сосредоточенные. — Принимайте, — сказал Хван. Тело опустили. Аккуратно, без лишнего шума. Борисыч кивнул, начал засыпать. Немой помогал, двигаясь синхронно, без слов. Хван стоял в стороне, смотрел на часы. Через двадцать минут всё будет готово. Они не услышали машин. Только когда фары выхватили деревья у служебных ворот, Хван понял, что что-то пошло не так. Сторож должен был предупредить. Значит, или не успел, или его уже не спрашивали. Из двух машин — чёрного джипа и серебристой «Нивы» — выскочили люди. Восемь, может, девять. Фонари, тени, быстрые шаги по гравию. Хван не стал ждать, кто они и зачем. Он шагнул к ближайшему памятнику — тому самому, который ставил три года назад для Владимира Иванищева, в быту Вовы Капельки. Громадный кусок тёмного гранита, на котором покойный был изображён во весь свой немаленький рост, с рукой на сердце и взглядом, устремлённым в вечность. Хван вжался в постамент, спиной чувствуя холодный камень. — Борисыч! — крикнул он негромко, но резко. — Вниз! Борисыч нырнул в могилу, утянув за собой Немого. Лопаты звякнули, стукнулись о доски. Наверху остались только те, кто привёз тело. Четверо, сгруппировались у свежей могилы, один достал что-то из-за пазухи. — Кто такие? — голос из темноты, молодой, наглый. — Работаем, — ответил тот, кто привёз тело. Голос спокойный, без напряжения. — Работаете? — молодой засмеялся. — А мы вот тоже работать пришли. За тем же. Слово за слово не получилось. Первый выстрел Хван не увидел — услышал. Хлопок, потом звон: пуля ударила в ограду, срикошетила, ушла в темноту. Ответный — сухой, резкий, с другого конца аллеи. Началось. Хван сильнее вжался в памятник Капельки. Гранит был толстым, но пули бывают разными. Он подумал о том, что надо будет потом осмотреть памятник — вдруг скол останется. Всё-таки уважаемый человек был, неудобно перед родственниками. Потом — о машине. Если в неё попадут, будет неудобно. Не то чтобы жалко, но менять машину из-за каких-то уродов, которые не могут договориться по-человечески, — обидно. — Роман Юрьевич! — крикнул Борисыч из могилы. — Мы тут, внизу. Целы. — Сидите, — крикнул Хван. — Не высовывайтесь. Дробовик он услышал сразу — звук тяжёлый, раскатистый, не спутаешь с пистолетным хлопком. Памятник дрогнул, с тыльной стороны посыпалась каменная крошка. «Варварство, — подумал Хван. — Дискутировать по ночам с помощью дробовика. Нет чтобы культурно поговорить, разойтись по-хорошему». Хотя дробовик — это ещё не самое страшное. Калаш хуже, от очереди укрыться сложнее. Стреляли с двух сторон, пули ложились то справа, то слева. Хван сидел на корточках, прижимаясь спиной к гранитному Владимиру Иванищеву, и считал выстрелы. После двадцатого сбился. Пахло порохом, сырой землёй и ещё чем-то — кровью, наверное. Крики, команды, потом снова выстрелы. Он не высовывался, не пытался понять, кто кого. Ему было всё равно. Пусть убивают друг друга. Главное, чтобы не зацепили его, его людей, машину и собаку. Потом стрельба стала стихать. Одиночные выстрелы, затем тишина. Голоса — уже не крики, а разговоры. Хван осторожно выглянул из-за памятника. У ворот горели фары машин, на аллее стояли люди. Те, кто привёз тело, — четверо, все на ногах. Двое держали оружие, двое обыскивали лежащих на земле. Тела Хван насчитал три, может, четыре — в темноте было плохо видно. Ещё двое стояли у машин, подняв руки. — Порядок? — крикнул тот, кто, похоже, командовал своими. — Чисто, — ответил один из бойцов. Командир повернулся к памятнику Капельки. — Роман Юрьевич, вы как? Хван встал, отряхнул колени. — Жив, — сказал он. — Спасибо, что спросили. — Извините за беспокойство, — голос был ровным, почти будничным. — Не ожидали, что они сегодня придут. — Работа, — сказал Хван. Он вышел из-за памятника, прошёл к могиле. Заглянул вниз. Борисыч и Немой сидели на корточках, прижавшись к стенкам. Борисыч держал лопату наготове. — Выходите, — сказал Хван. — Работаем дальше. Мужики выбрались, отряхнулись. Борисыч посмотрел на аллею, где лежали тела, сплюнул. — Ну и ночка, — сказал он. — Бывало и хуже, — сказал Хван. — Давай закапывай. Борисыч кивнул, взялся за лопату. Немой молча подхватил второй инструмент. Земля полетела вниз — мягко, ритмично. Командир подошёл к Хвану. — Роман Юрьевич, у нас проблема, — сказал он тихо, чтобы копщики не слышали. — Трое. Надо убрать. Светать скоро. Хван посмотрел на часы. Два часа ночи. До рассвета — часа четыре. На дальнем участке были три подготовленных нижних яруса — закрытые щитами и брезентом, под будущие законные захоронения. В каждую можно было уложить по одному. Потом вернуть всё как было, сверху подровнять. Позже туда всё равно ляжет верхний ярус, и никто уже не разберёт, где кто. — Сколько человек? — спросил Хван. — Трое готовых. Один тяжёлый, но живой. Его забираем с собой. — Троих уберём. — Хван повернулся к Борисычу. — Мужики, отойдите на минуту. Борисыч поднял голову, понял. Кивнул, отошёл с Немым к дереву, закурил. — Лопаты есть? — спросил Хван у командира. — В машине. — Тащите. И этих, — он кивнул в сторону лежащих, — на дальний участок, по левой аллее. Там три заготовки под нижний ярус, щитами накрыты. В каждый — по одному. Потом всё вернуть как было. Землю подровнять, брезент обратно, чтобы к утру никто носом не повёл. Командир посмотрел на него. Кивнул. Отдал распоряжение своим. Люди зашевелились — двое пошли за лопатами, четверо подхватили тела. Хван вернулся к Борисычу. — Борисыч, работы добавится. Три яруса. Доплачу. Борисыч посмотрел на аллею, где тащили тела. Крякнул. — За такие дела, Роман Юрьевич, доплачивают всегда, — сказал он. — Мы не против. Через полчаса все трое лежали в своих местах. Борисыч и Немой работали быстро, молча, профессионально. Люди командира помогали — лопатами, фонарями, руками. Землю выводили в уровень, щиты возвращали, брезент натягивали как было. С утра Борисыч ещё раз пройдётся, присыплет старой листвой, подтянет техничку — и никто не поймёт, что ночью тут произошло что-то лишнее. Командир подошёл к Хвану, протянул руку. — Роман Юрьевич, спасибо. Извините, что втянули. — Работа, — сказал Хван. — Со счетами как? — Завтра всё привезут. С доплатой за беспокойство. — Хорошо. Соседние памятники посмотрите, когда уберётесь. Если где зацепило — дайте знать. Приведём в порядок. Командир посмотрел на него с уважением. — Вы всегда такой? — Какой? — Спокойный. Хван подумал. Посмотрел на участок, где Борисыч заканчивал выравнивать землю. На машины, которые уже гасили фары. На аллею, где больше не было тел. — Это работа, — сказал он. — Эмоции мешают. Командир кивнул и ушёл к своим. Через десять минут обе машины выехали. Забрали раненого, забрали гильзы, забрали всё, что могло оставить след. Хван остался на кладбище с Борисычем, Немым и тремя свежеприведёнными в порядок участками, которые к утру должны были снова выглядеть невинно. — Роман Юрьевич, — Борисыч подошёл, вытирая лопату. — Мы закончили. Всё ровно, щиты сверху, брезент как был. С утра ещё подправим, никто не поймёт. — Хорошо. Иди домой. Завтра — порядок. Никаких лишних меток. — Понял. — Борисыч помялся. — Роман Юрьевич, а эти… они теперь тут надолго? — До следующего захоронения, — сказал Хван. — Потом сверху свои лягут. Так что нет. Борисыч кивнул, хмыкнул. С Немым они ушли к служебному выходу, где оставили свою «Ниву». Хван остался один. Прошёлся по участку, проверил щиты, брезент, следы. Потом встал у памятника Капельки и осмотрел его. Три отметины — две глубокие, одна поверхностная, скол по краю. Гранит выдержал. Хван мысленно поставил галочку: реставрация, связаться с мастерской. Пошёл к машине. Аделаида Викторовна сидела на заднем сиденье, смотрела на него через стекло. Не спала, ждала. Хван открыл дверь, сел за руль. Обернулся. Собака смотрела спокойно, без страха, без беспокойства. Только навострила уши, когда он завёл двигатель. — Ты как? — спросил Хван. Собака моргнула. — Молодец. Не вылезла. Хорошая девочка. Аделаида Викторовна отвернулась к окну. Хван выехал с кладбища, закрыл за собой ворота. По пути домой заехал на круглосуточную мойку — смыть пыль и пороховую гарь. Собака ждала в машине, пока он обходил «Прадо» с распылителем, потом вытер насухо. Дома были в половине шестого утра. Он принял душ, долго стоял под горячей водой, смывая с себя ночь. Вышел, вытерся, посмотрел на часы. Полседьмого. Аделаида Викторовна лежала на своей лежанке, прикрыв глаза, но не спала — следила за ним. — Знаешь, — сказал Хван, — сегодня я, пожалуй, возьму выходной. Собака открыла один глаз. В её взгляде читалось: «Наконец-то». Он лёг в кровать, накрылся одеялом. Аделаида Викторовна встала, подошла, легла рядом — на пол, у кровати, положив голову на лапы. Хван опустил руку, погладил жёсткую шерсть. Собака вздохнула. — Спи, — сказал Хван. Закрыл глаза. В голове крутились гильзы, сколы на граните, спокойный голос командира, сказавшего «извините за беспокойство». И Кирюша. Подумал о том, что Кирюша расстроится, когда узнает. Надо будет не рассказывать. Или рассказать, но позже, когда это будет не страшно, а просто история. Хван усмехнулся. Смешного в истории было мало, но он всё равно усмехнулся — потому что устал, потому что всё закончилось, потому что он жив, его люди живы, собака цела, а памятник Капельки можно отреставрировать. Это не страшно. Страшно — когда некому реставрировать. Когда не для кого выходить из дома. Когда не ждут утром с круассанами и новостями о том, как прошёл очередной корпоратив. — Кирюша, — сказал он вслух, уже засыпая. — Придёт утром, а меня нет. Расстроится. Аделаида Викторовна дёрнула лапой во сне. Хван провалился в темноту. Он проснулся в час дня. В квартире было тихо, шторы задёрнуты, свет не горит. Аделаида Викторовна лежала на своём месте, не спала — смотрела на дверь. Хван потянулся за телефоном. Десять пропущенных — два от Светланы Петровны, семь от Кирилла. Сообщения: «Ты где?», «Роман Юрьевич, вы почему не на работе?», «Светлана Петровна сказала, вы не приехали. Вы заболели?», «Я волнуюсь. Ответьте». Последнее — двадцать минут назад: «Я заеду к вам домой. Скажите адрес». Хван набрал номер. Кирилл ответил после первого гудка. — Ты жив? — голос напряжённый, быстрый. — Жив. Спал. — До часу дня? — Ночью работал. Поздно вернулся. Взял выходной. Кирилл помолчал. — Светлана Петровна сказала, у вас ночью были… клиенты. Я понял. Хван промолчал. — Роман Юрьевич, у вас всё нормально? — Всё нормально. Сейчас поем, приеду в офис. Документы подписать. — Не приезжайте. Отдыхайте. — Не надо. Я сам. — Роман Юрьевич. — Кирюша, я спал пять часов. Я в порядке. Кирилл снова помолчал. Потом сказал: — Вы мне расскажете? Хван посмотрел на Аделаиду. Собака смотрела на него. — Расскажу, — сказал Хван. — Не сейчас. — Хорошо. Я тогда завтра приду. С круассанами. С шоколадом. — Приходи. — И Аделаиде Викторовне принесу что-нибудь. Она, наверное, тоже устала. Ночью ждала. — Ждала, — сказал Хван. — Молодец. — Умная собака. — Умная. Кирилл попрощался, положил трубку. Хван откинулся на подушку. Аделаида Викторовна встала, подошла, положила голову на край кровати. — Завтра Кирюша придёт, — сказал Хван. — С круассанами. Для тебя — что-нибудь принесёт. Собака посмотрела на него. В её глазах не было беспокойства, только спокойствие и лёгкое нетерпение — как у человека, который ждёт, когда жизнь вернётся в привычное русло. — Завтра, — повторил Хван. — А сегодня я сплю. Он закрыл глаза. Аделаида Викторовна отошла на лежанку, улеглась. В квартире было тихо, за окном шумел город. Хван лежал, слушал своё дыхание, чувствовал, как уходит напряжение из мышц. Думал о том, что завтра утром придёт Кирилл. Будет есть круассаны, пить кофе, разговаривать с собакой. И это будет нормальный, правильный день. Не такой, как сегодняшняя ночь. А такой, какой должен быть. И это было хорошо. Странно, но хорошо.