Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Сад Эрмитаж в субботу днем был тем местом, где московская суета замедлялась до внятного, почти провинциального ритма. Дорожки были посыпаны мелким гравием, который похрустывал под ногами, скамейки вдоль аллей заняты парочками и мамами с колясками, в центре, у фонтана, дети кормили голубей. Апрель выдался теплым, но без солнца — небо затянуто легкой дымкой, сквозь которую свет пробивался ровно, без резких теней. Хван припарковался на Каретной, вышел, подал Кириллу руку. Тот, выбравшись из машины, огляделся, втянул носом воздух. — Я здесь лет десять не был, — сказал он. — Еще студентом с девушкой гулял. — Давно, — заметил Хван. — В прошлой жизни. Они пошли по центральной аллее. Хван — в темно-сером пальто, под которым черная водолазка, Кирилл — в своей новой куртке цвета хаки, легкой для апреля, но сегодня, пожалуй, уже прохладноватой. Хван посмотрел на него, ничего не сказал. Кирилл взрослый человек, сам решает, что надевать. Сад был хорош — старые липы, только начинающие распускаться, эстрада летнего театра, закрытая до сезона, фонтан, который шумел, разбивая воду на тысячи брызг. Люди шли неспешно, никто никуда не торопился. Хван чувствовал, как напряжение последних дней — бессонная ночь, перестрелка, три лишних тела, которые теперь лежали под досками и брезентом, — постепенно отпускает. Не уходит совсем, но отступает на задний план, перестает быть главным. Кирилл шел рядом, иногда забегал вперед, разглядывал вывески, читал афиши у театра. — Здесь МХАТ, да? — спросил он, оборачиваясь. — Второй. Или третий. Я не помню. — А ты театры любишь? — Нет. Я люблю тишину. — Это я заметил. — Кирилл усмехнулся, вернулся на дорожку. — А я люблю, когда много всего. Когда шум, люди, движение. Но иногда, — он посмотрел по сторонам, — иногда и так хорошо. Спокойно. Они вышли к пруду. Вода темная, зеркальная, отражала облака и кроны деревьев. Утки плавали у берега, надеясь на подачку, но Кирилл достал из кармана не хлеб, а пакетик с сушеным легким. — Это Аделаиде Викторовне, — сказал он, пряча пакетик обратно. — Уткам не положено. У них диета. Хван усмехнулся. — Она бы оценила. — Аделаида Викторовна? — Нет, утка. Кирилл засмеялся — негромко, искренне. Сел на скамейку у пруда, похлопал по деревянной спинке рядом. Хван сел. Скамейка была старой, крашеной темно-зеленой краской, которая местами облупилась. За спинкой рос куст — еще голый, без листьев, но уже с тугими почками. — Ром, — сказал Кирилл после долгого молчания. — Ты вчера ночью... это были сложные клиенты? Хван смотрел на воду. Вопрос был ожидаемый. Он думал, как ответить. — Бывают деликатные случаи, — сказал он. — Которые требуют особого внимания. И личного присутствия. Иногда допоздна. Редко, но бывает. — Как вчера? — Как вчера. Кирилл кивнул. Не переспрашивал. Хван знал, что у него в голове уже выстроилась картинка: эксцентричные родственники, сложные традиции, может быть, какой-нибудь влиятельный покойник, которого нельзя хоронить без присутствия хозяина бюро. Не криминал. Ничего страшного. Просто работа. Хван не стал его разубеждать. — Ты устал, — сказал Кирилл. — Немного. — Зачем тогда поехал гулять? Мог бы спать. — Мне нужно было выйти. — Хван помолчал. — Показать, что я спокоен. Что всё нормально. — Кому? — Всем. Людям. Кирилл посмотрел на него. В глазах — понимание. Не полное, но достаточное. Хван знал, что Кирилл догадывается: в его работе есть вещи, о которых не говорят. Но у Кирилла хватало такта не лезть. Это было одной из причин, почему Хван позволял себе расслабляться рядом с ним. — Ну, если для всех, — сказал Кирилл, — тогда я тоже поучаствую. Как твой парень, который выгуливает тебя по выходным. — Ты не выгуливаешь, — сказал Хван. — Ты сопровождаешь. — Какая разница? — Выгуливают собак. А меня — сопровождают. Кирилл засмеялся, толкнул его плечом. Хван не отодвинулся. Они просидели на скамейке минут двадцать, смотрели на уток, на воду, на редких прохожих. Хван рассказывал про историю сада — вспоминал, что когда-то читал: основан в конце девятнадцатого века, здесь выступал Шаляпин, бывали Чехов и Горький. Кирилл слушал, иногда перебивал вопросами, уточнял. Разговор шел ровно, без напряга. Потом пошли дальше. Обогнули театр, вышли к входу со стороны Тверской. Кирилл поежился — ветер стал резче, облака сгустились, солнце окончательно спряталось. — Замерз? — спросил Хван. — Нормально, — сказал Кирилл, но по тому, как он сжал плечи и сунул руки в карманы куртки, Хван понял: врет. Он остановился. Снял пальто — темно-серое, шерстяное, на подкладке, которое носил уже третий сезон, но оно все еще выглядело как новое. Накинул Кириллу на плечи. Кирилл замер. Пальто было ему велико на несколько размеров — рукава закрывали кисти, подол опускался ниже колен. Он выглядел так, будто надел одежду старшего брата или спрятался в чужом гардеробе. Но плечи расправил. Руки вытащил из карманов куртки и сунул в карманы пальто. — Теперь ты замерзнешь, — сказал Кирилл. — Я терпеливый, — сказал Хван. — Идем. Ресторан рядом. Они вышли на Петровку. Ресторан L’Atelier Petrovka прятался в старом особняке, без вывески, только номер на двери. Хван открыл дверь, пропустил Кирилла вперед. Внутри было тепло, пахло дрожжами и маслом. Столы накрыты белыми скатертями, на каждом — маленькая лампа под абажуром, свет приглушенный, мягкий. Официант в черном фартуке провел их к столику у окна, выходящего во внутренний двор. Кирилл сел, снял пальто Хвана, аккуратно повесил на спинку соседнего стула. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Замерз бы без него. — Я знаю. Хван взял меню. В этом ресторане он бывал раньше — с партнерами по бизнесу, с клиентами. Место тихое, дорогое, с кухней, которая ни разу его не разочаровала. Сегодня он заказал столик специально — после прогулки, чтобы поужинать спокойно, без спешки и без оглядки на время. — Что будешь? — спросил он, листая меню. — Не знаю. Ты выбирай. Я доверяю. — Улитки любишь? — Не пробовал. — Боишься? — Нет. Просто не случалось. — Будем пробовать. Хван сделал заказ. Кирилл слушал, как он перечисляет названия блюд, как уточняет у официанта, свежие ли трюфели, какое вино лучше подать. Когда официант ушел, Кирилл сказал: — Ты выглядишь... другим. — Каким? — Спокойным. Не напряженным. Как будто правда отдыхаешь. — Я отдыхаю, — сказал Хван. — Поэтому мы здесь. — А вчера? — Кирилл смотрел на него. — Вчера ты не отдыхал. — Вчера была работа. Сегодня выходной. — А ты умеешь переключаться? — Учусь. Кирилл улыбнулся. Взял со стола хлебную палочку, откусил. Жевал медленно, смотрел в окно. Хван смотрел на него. В пальто, которое было ему велико, Кирилл выглядел моложе. Или просто иначе — не тем быстрым, шумным тамадой, который влетал в его кабинет каждое утро, а человеком, который может сидеть тихо, молчать, просто быть рядом. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Можно вопрос? — Задавай. — Ты когда-нибудь боишься? Хван подумал. — Боюсь потерять репутацию, — сказал он. — Боюсь сделать ошибку, которая повлияет на дело. Боюсь, что клиент останется недоволен. — Не того, что убьют? Или что машину разобьют? Или что... — Кирюша, — перебил Хван. — В моей работе страхи другие. Смерть — не страх. Смерть — это материал. Как дерево для столяра. Ты не боишься дерева. Ты боишься, что сделаешь плохо и оно развалится. Кирилл смотрел на него. В глазах — удивление, смешанное с пониманием. — Ты прав, — сказал он. — Я не думал об этом так. — Не нужно думать, — сказал Хван. — Просто работа. Я делаю ее хорошо. Остальное — не мое. Принесли улитки — в раковинах, на соли, с чесночным маслом и петрушкой. Кирилл взял вилку, выковырял одну, попробовал. Жевал, потом кивнул. — Ничего. Вкусно. Но не понимаю, за что платят такие деньги. — За впечатление, — сказал Хван. — Не за еду. — А за что ты платишь в ресторанах? За впечатление или за еду? — И за то, и за другое. Но сегодня — за впечатление. Чтобы ты запомнил. Кирилл отложил вилку. Посмотрел на Хвана. — Я и так запомню, — сказал он. — Прогулку, уток, пальто. Улитки — это уже детали. Хван не ответил. Допивал вино, смотрел в окно, где начинало темнеть. Двор был мощен кирпичом, фонари еще не зажгли, но в окнах соседних домов уже горел свет. В ресторане играла музыка — тихое фортепиано, что-то старое, французское. Принесли основное — дораду на гриле для Кирилла, утиную ножку для Хвана. Ели молча, не торопясь. Кирилл иногда заглядывал в тарелку Хвана, но не просил попробовать — спрашивал, что это, как приготовлено. Хван отвечал, объяснял, иногда отодвигал тарелку, чтобы Кириллу было видно. Десерт заказали на двоих — тарт татен с соленой карамелью. Кирилл отломил кусочек, попробовал, закрыл глаза. — Хорошо, — сказал он. — Очень. — Ешь, — сказал Хван. — Я не люблю сладкое. — Ты не любишь всё вкусное, — сказал Кирилл, но тарт обратно не подвинул — доел сам. Когда выходили, было уже темно. Фонари зажглись, двор осветился мягким желтым светом. Хван подал Кириллу пальто — тот надел, запахнулся, теперь уже без стеснения. — Я довезу тебя до дома, — сказал Хван, открывая дверь машины. — Ты сам замерз, — сказал Кирилл. — Пальто отдал, а сам в водолазке. — Я в машине согреюсь. Они сели. Хван завел двигатель, включил печку на полную. Выехал на Петровку, потом на Садовое. Кирилл сидел, смотрел на огни, молчал. — Ром, — сказал он, когда они остановились на светофоре. — М? — Ты говорил, что у тебя бывают деликатные случаи. Которые требуют личного присутствия. Ты поэтому не спишь ночами? — Иногда. — Ты поэтому сегодня гулял? Чтобы показать, что всё нормально? — Да. — А на самом деле? Всё нормально? Хван посмотрел на него. В свете приборной панели лицо Кирилла казалось бледным, но глаза были спокойными. Он не допрашивал. Просто хотел знать, стоит ли волноваться. — Всё нормально, — сказал Хван. — Рабочие моменты. — Ты можешь мне сказать, если что-то не так? — спросил Кирилл. — Я не буду лезть. Просто... чтобы знать. Хван тронулся с места. Думал. Кирилл не знал про криминал, про ночные захоронки, про то, что вчера его машина стояла в ста метрах от перестрелки. И не должен был знать. Это был не его мир. — Могу, — сказал Хван. — Если что-то серьезное — скажу. — Хорошо, — Кирилл кивнул. — Тогда я не буду спрашивать про вчера. Подожду, когда скажешь сам. — Спасибо, — сказал Хван. — Не за что. У дома Кирилла он остановился, не глуша двигатель. Кирилл снял пальто, протянул ему. — Спасибо за вечер. И за пальто. — Завтра придешь? — Как обычно. В половине девятого. С круассанами. — С шоколадом? — С шоколадом. И Аделаиде Викторовне что-нибудь принесу. Она, наверное, соскучилась. — Соскучилась, — сказал Хван. Кирилл вышел, захлопнул дверь. Нагнулся к окну. — Ром, ты сегодня правда отдыхал? — Правда. — Тогда завтра будет новый день. С круассанами. — Буду ждать. Кирилл улыбнулся, пошел к подъезду. Хван смотрел ему вслед, пока фигура не скрылась за дверью. Потом перевел взгляд на пальто, которое лежало на пассажирском сиденье. Взял, надел. Запах — Кирилла, его одеколона, смешанный с запахом ресторана, улицы, свежего воздуха. Хван посидел минуту, потом выехал со двора. Дома Аделаида Викторовна встретила его у двери. Понюхала пальто, чихнула. — Кирюша был, — сказал Хван. — Передавал привет. Собака посмотрела на него, отвернулась, пошла на лежанку. Хван разделся, прошел на кухню, налил воды. Сел за стол, включил телефон. Сообщение от Кирилла: «Спасибо за сегодня. Я правда хорошо отдохнул. Спокойной ночи». Хван написал: «Спокойной ночи, Кирюша». Убрал телефон. Выключил свет. В темноте слышал, как дышит Аделаида Викторовна. Ровно, спокойно. Рядом. Дома. Он подумал о том, что завтра утром придет Кирилл. Будет есть круассаны, пить кофе, разговаривать с собакой. И это будет нормальный, правильный день. Не такой, как сегодняшняя ночь. А такой, какой должен быть.