Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Весна пришла неожиданно. Не календарно — календарь показывал апрель, и по всем правилам тепло должно было стоять уже недели три, — а по ощущению. В одно утро Хван вышел из дома с Аделаидой Викторовной и понял: снега нет, воздух пахнет землей и прошлогодней листвой, солнце висит низко, но греет уже не по-мартовски, а в полную силу. Он постоял секунду, прищурился, втянул носом воздух. Собака ждала у ног, нетерпеливо перебирая лапами. — Идем, — сказал Хван. С тех пор что-то изменилось. Не в погоде — в нем. Он замечал это каждый раз, когда Кирилл заходил в кабинет. Замечал, как тот двигается — быстро, легко, будто внутри у него работал маленький вечный двигатель, который не выключался даже по утрам. Замечал, как он жестикулирует, когда рассказывает о клиентах, как крутит в пальцах ложку или ручку, как наклоняет голову, слушая Аделаиду Викторовну, будто та и правда могла ответить. Замечал, как свет падает на его лицо, когда он сидит у окна, — полоса солнца перерезает щеку, плечо, делает волосы светлее, почти соломенными. И в груди у Хвана возникало странное ощущение. Будто он выпил газировки, но не ртом, а сердцем, и там, где-то под ребрами, пузырьки поднимались вверх, лопались, оставляя после себя щекотное, непривычное тепло. Он не мог это контролировать. Не мог объяснить. Мог только замечать и делать вид, что ничего не происходит. Кирилл, кажется, чуял это интуитивно. Как собака чует страх или радость, он чуял эту перемену в Хване и с каждым днем дразнил его всё больше. Не зло, не навязчиво — так, как дразнят того, кто не обидится. Подкалывал на ровном месте, задерживал взгляд чуть дольше, чем нужно, иногда, проходя мимо кресла Хвана, касался его плеча — нечаянно или нарочно, Хван не разбирал. И эти пузырьки в груди поднимались быстрее, лопались громче, и Хван чувствовал себя подростком, что было смешно и немного обидно. Это случилось в четверг, ближе к обеду. Кирилл забежал после встречи, сварил себе кофе, сел на свое место у стены. Аделаида Викторовна лежала на пледе, но не спала — следила за ним, приподняв голову. — Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, отпивая из кружки, — вы не представляете, что было сегодня. Собака повела ухом. — Клиентка, — продолжал Кирилл, ставя кружку на стол, — решила, что на свадьбе должны быть живые бабочки. Представляете? Живые бабочки в феврале. Ну, в апреле, но всё равно. Я ей говорю: «Ирина, бабочки — это сложно, они капризные, им нужна определенная температура». А она: «Я видела в интернете, это красиво». — Кирилл развел руками, изображая отчаяние. — Я ей: «В интернете всё красиво. В интернете даже похороны красивые». А она... Он говорил быстро, жестикулировал, кружка в его руке описывала дуги, чуть не расплескивая кофе. Аделаида Викторовна следила за его руками, переводила взгляд с одной на другую, будто смотрела теннисный матч. Кирилл встал, прошелся по кабинету, изображая клиентку: голос выше, плечи расправлены, подбородок поднят. — «Кирилл Ильич, вы же профессионал, вы должны найти решение!» — он говорил пискляво, прижав руки к груди. — А я ей: «Ирина, решение есть. Отказаться от бабочек и заказать флористическую арку. Это красиво, это надежно, и бабочки не разлетятся по залу в самый ответственный момент». Хван сидел за столом и смотрел на него. Кирилл двигался по кабинету, тени от штор падали на его лицо, сменялись светом, потом снова тенями. Хван поймал себя на том, что не слушает слов — смотрит на пальцы, сжимающие кружку, на кадык, который двигается, когда тот говорит, на тонкую шею, на воротник рубашки, чуть оттопырившийся сзади. Пузырьки в груди поднимались, лопались, щекотали изнутри. — А она мне: «А вы можете привезти бабочек из-за границы?» — Кирилл засмеялся, повернулся к Хвану. — Ром, ты представляешь? Из-за границы. Бабочек. Чтобы они были с паспортом и визой. Хван не ответил. Просто сидел и смотрел на него. Кирилл замер, почувствовав этот взгляд. Кружка застыла в руке. — Ты чего? — спросил он. — Ничего, — сказал Хван. — Продолжай. — Я уже всё рассказал, — Кирилл прищурился. — Ты вообще слушал? — Слушал. Про бабочек. — И что думаешь? — Думаю, что ты слишком много двигаешься. Кирилл поднял бровь. — Я всегда так двигаюсь. — Я заметил. Хван встал из-за стола. Не планировал, не думал — просто встал. Ноги сами вынесли его из-за стола, руки сами потянулись. Кирилл стоял у окна: кружка в правой руке, левая свободна, лицо повернуто к Хвану, на губах — удивленная полуулыбка. Хван схватил его. Одной рукой за плечо, другой за талию, прижал к себе. Кружка в руке Кирилла дрогнула, кофе плеснулся на край, но не вылился. Кирилл замер, глядя снизу вверх, глаза широкие, дыхание перехватило. — Ром, ты... — Урна, Кирюша, — сказал Хван тихо, наклонившись к самому уху. — Урна. Если не угомонишься. Голос вышел низким, почти шепотом, с вибрацией, которая передалась Кириллу, — Хван почувствовал, как тот вздрогнул. Секунда тишины. Потом Кирилл захихикал. Не засмеялся — именно захихикал, как ребенок, которого щекочут. Попытался выкрутиться, но Хван держал крепко: одна рука на талии, вторая на плече, пальцы впились в ткань рубашки. — Пусти, — выдохнул Кирилл, дергаясь. — Ром, пусти, мне щекотно. — Что? — Хван не понял сначала. — Щекотно, говорю! — Кирилл засмеялся громче, попытался оттолкнуть Хвана свободной рукой, но куда ему, тощему, против роста и веса. — Ты дышишь в ухо, и мне щекотно, пусти, придурок! Хван не пустил. Вместо этого наклонился еще ближе и дунул Кириллу в ухо. Кирилл взвизгнул. Натурально, по-девчоночьи, высоко и заливисто. Кружка выпала у него из руки, стукнулась об пол, кофе разлился по паркету. Кирилл этого даже не заметил — выкручивался, пытаясь высвободиться, пихал Хвана в грудь, смеялся и ругался одновременно. — Отпусти, гад! — кричал он, выгибаясь. — Отпусти, я сказал! Я сейчас Аделаиду Викторовну позову! Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на них. В ее взгляде читалось глубочайшее презрение к этим двоим, устроившим цирк в ее кабинете. Она встала, отошла в угол, подальше от кофейной лужи, и снова улеглась, отвернувшись. Кирилл вырывался, но где ему. Хван был выше на голову, тяжелее килограммов на сорок, руки держали мертво. Кирилл извивался, пытался достать его ногой, но только запутался, повис на нем, смеясь уже в голос. — Ром, я сейчас задохнусь! — выдохнул он. — Отпусти, я серьезно! Хван не отпускал. Он сам смеялся — не усмехался, не хмыкал, а смеялся, глядя, как Кирилл бьется в его руках: красный, взъерошенный, с мокрыми от смеха глазами. И в груди пузырьки поднимались, лопались, щекотали так, что хотелось смеяться еще громче. Потом он развернул Кирилла. Одним движением, сильным и уверенным, развернул лицом к себе. Кирилл замер, дыхание сбилось, глаза расширились. Он был ниже почти на голову, и сейчас, когда Хван держал его за талию, а второй рукой взял за затылок, оказался совсем близко. Так близко, что Хван видел каждую ресницу, каждую родинку, каждую трещинку на губах. — Ром, — выдохнул Кирилл. Хван поцеловал его. Сначала — в губы, коротко, проверяя. Кирилл не отстранился, не дернулся. Только рот открыл — то ли от удивления, то ли чтобы что-то сказать. Хван воспользовался этим. Впустил язык, углубил поцелуй, прижимая Кирилла к себе, придерживая за затылок, чтобы не дергался. Вкус кофе, корицы, чего-то сладкого — может, круассана, который Кирилл ел утром. И живой, быстрый, который бился у него в руках, как тот самый пузырек газировки в стакане, который Хван наконец решил приговорить до дна. Он целовал жадно, почти жестко, чувствуя, как пальцы Кирилла вцепились в его плечи, как ногти впиваются в ткань рубашки. Кирилл не вырывался. Сначала замер, потом ответил — неуверенно, потом смелее, потом так же жадно, как сам Хван. Маленький, быстрый, горячий, который в руках Хвана казался совсем легким, почти невесомым. Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Кирилл стоял, прижавшись спиной к столу Хвана, руки всё еще лежали у него на плечах. Глаза мутные, губы припухшие, рубашка сбилась набок, волосы торчат во все стороны. Хван держал его за талию, чувствовал, как под ладонью ходят ребра, как бьется сердце — часто, сбивчиво. — Это, — сказал Кирилл, голос севший, хриплый, — ты меня сейчас сожрать попытался или поцеловать? Хван не отпускал. Смотрел на него сверху вниз, на растрепанного, красного, с припухшими губами, и чувствовал, как пузырьки наконец успокаиваются, оседают, оставляя после себя тепло. Глубокое, ровное, которое больше не нужно было прятать. — Попытался, — сказал Хван. — Не получилось. — Почему? — Ты живучий. Кирилл усмехнулся, провел языком по губам. Хван проследил за этим движением. — Значит, кремировать меня теперь не будешь? — спросил Кирилл. — Буду. — Хван отпустил его талию, большим пальцем вытер влажный след с губ и другой рукой указал на полку за своим столом. — Полка, Кирюша. Допиздишься — и ты на полке. Кирилл проследил за его взглядом. Полка была пустой — только стопка каталогов и статуэтка, которую Хвану подарили лет десять назад и которую он так и не выбросил. Потом повернулся обратно и посмотрел на Хвана. Улыбнулся. — На полке, значит, — сказал он. — Рядом с каталогами. — Рядом с каталогами. — И табличку сделаешь? — Сделаю. — «Кирюша. Допизделся»? — Можно и так. Кирилл засмеялся. Тихо, устало, счастливо. Оттолкнулся от стола, шагнул к Хвану, положил голову ему на плечо. Хван стоял, чувствуя, как теплое дыхание касается шеи, как руки Кирилла обхватывают его за пояс. И ничего не говорил. Просто стоял и смотрел на Аделаиду Викторовну, которая наконец повернула голову и взглянула на них. В глазах собаки было написано: «Наконец-то». — Что, Аделаида Викторовна? — спросил Кирилл, не поднимая головы. — Одобряете? Собака посмотрела на него, потом на Хвана, потом отвернулась и положила голову на лапы. Хвост один раз стукнул по полу. — Одобряет, — сказал Хван. — Я знаю, — сказал Кирилл. — Она умная. Они стояли так минуту, может, две. На полу расплывалась лужа кофе, которую надо было вытереть. На столе остывал эспрессо. За окном солнце пробивалось сквозь облака, полосы света падали на пол, на стены, на полку, которая когда-нибудь, может быть, получит своего жильца. А может, и не получит. Хван не был уверен. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Я завтра приду. С круассанами. — Знаю. — И снова буду дразниться. — Знаю. — И ты опять будешь угрожать мне урной. — Буду. Кирилл поднял голову. Посмотрел на Хвана. Глаза блестели, губы всё еще были припухшими, на щеке — красное пятно от того, что он прижимался к шерстяному свитеру. — А поцелуешь еще? — спросил он. Хван смотрел на него. На веснушки, проступившие за апрель, на смешливые морщинки у глаз, на то, как солнечный свет падает на волосы, делая их светлыми, почти прозрачными на концах. — Посмотрим, — сказал Хван. — Как себя поведешь. — А если плохо? — Тогда урна. Кирилл засмеялся, отстранился, пошел к кофемашине за тряпкой — вытирать лужу. Хван смотрел ему вслед: на то, как он двигается, как наклоняется, как выжимает ткань, как Аделаида Викторовна провожает его взглядом. И в груди было тепло. Не щекотно, не колко, а ровно, глубоко, как бывает, когда перестаешь бороться с тем, что давно уже победило. — Кирюша, — сказал Хван. — М? — Кирилл обернулся, тряпка в руке. — Кофе убери сначала. Потом вытирай. — А, да. — Кирилл поднял кружку, поставил на стол. — Спасибо. — Не за что. Хван сел за стол, взял остывший эспрессо. Кирилл вытирал пол, напевал что-то под нос. Аделаида Викторовна следила за ним, иногда вздыхала. Хван пил кофе, смотрел в окно. Солнце садилось за крыши, облака розовели по краям, на стекле проступали блики. Он подумал о том, что завтра утром Кирилл придет с круассанами, будет дразниться, пить кофе, разговаривать с собакой. И это будет нормальный, правильный день. Может быть, с поцелуем. Может быть, с угрозами про урну. А может, просто с ним. Хван допил кофе, поставил кружку. Кирилл закончил вытирать, бросил тряпку в раковину, повернулся. — Я пойду, — сказал он. — У меня встреча. — Хорошо. Кирилл подошел к двери, остановился. Посмотрел на Хвана, на Аделаиду. Улыбнулся. — До завтра, — сказал он. — До завтра, — сказал Хван. Кирилл вышел. Хлопнула дверь приемной. Хван остался в кабинете, смотрел на полку, на пустое место, где когда-нибудь могла бы стоять урна. Или не могла бы. Он не был уверен. Аделаида Викторовна вздохнула, закрыла глаза. Хван взял ежедневник, открыл на завтрашнем дне. Написал: «Круассаны с шоколадом. Кофе зерновой». Посмотрел на запись, дописал: «Полка. Подумать». Закрыл ежедневник. Убрал в ящик. В кабинете было тихо, за окном розовело небо, и в груди было тепло. Странно, непривычно, но тепло.