Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

После того поцелуя у окна они не говорили о том, что изменилось. Не обсуждали, не определяли, не называли. Просто на следующее утро Кирилл пришел с круассанами, сварил кофе, сел на свой стул. Хван сидел за столом, делал вид, что читает договор. Аделаида Викторовна лежала на пледе и наблюдала за обоими с выражением, которое можно было прочитать как: «Ну и что теперь?» Кирилл доел круассан, вытер пальцы салфеткой, отпил кофе. Хван чувствовал его взгляд, но не поднимал головы. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Ты сегодня будешь меня целовать или как? Хван поднял глаза. Кирилл сидел, откинувшись на спинку, кружка в руке, лицо спокойное, только уголки губ чуть подрагивали. Хван смотрел на него секунду, потом встал, обошел стол, подошел. Кирилл поставил кружку на край стола и поднялся. Хван взял его за плечи, притянул к себе. Поцеловал — жадно, как будто брал штурмом крепость. Кирилл выдохнул ему в рот, пальцы вцепились в рукава свитера. Аделаида Викторовна отвернулась к стене. Сделала вид, что этих двоих в кабинете не существует, что она — приличная собака и не имеет никакого отношения к происходящему безобразию. Хвост, впрочем, один раз стукнул по полу. С тех пор это стало ритуалом. Не обговоренным, не названным, но устойчивым. Утром — после того как Кирилл заканчивал завтрак, ставил кружку и поднимался со стула. Хван вставал из-за стола, подходил. Целовал. Иногда коротко, проверяя, что ничего не исчезло. Иногда долго — до тех пор, пока Кирилл не начинал упираться ладонями ему в грудь, выдыхая: «Хватит, задохнусь». Хвану и этого не хватало. Он целовал так, будто брал крепость, которая давно уже сдалась, но он всё равно проверял каждую стену, каждую башню, каждую щель. Кирилл под этими атаками либо сдавался, либо сдавался — третьего варианта не было. Иногда, впрочем, пытался огрызаться, но толку от этого было примерно ноль. Однажды Хван сидел за столом, разбирал почту. Кирилл закончил завтракать, поставил кружку на стол и подошел ближе. Встал рядом. Хван поднял голову, посмотрел на него. — Ты занят? — спросил Кирилл. — Нет. — Тогда чего сидишь? Хван смотрел на него. Кирилл стоял, руки в карманах джинсов, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Вызов. Хван не принял — он перехватил. Схватил за пояс, рывком притянул к себе, усадил на колени. Кресло было тяжелым, с широкими подлокотниками — Хван специально выбирал такое, чтобы можно было сидеть подолгу и не чувствовать тесноты. Кирилл весил немного, кресло даже не скрипнуло. — Ты... — начал Кирилл, но не договорил — Хван уже целовал его, одной рукой придерживая за затылок, другой прижимая за талию. Кирилл уперся ладонями ему в плечи, пытаясь отстраниться, но Хван держал крепко. — Пусти, — выдохнул Кирилл, отворачивая лицо. — Я сейчас кофе пролью. — Не прольешь. — Пролью. — Не прольешь. Хван снова притянул его к себе. Кирилл вырывался — для вида, потому что, если бы хотел вырваться по-настоящему, мог бы ударить коленом, ткнуть локтем, сделать что-то болезненное. Он этого не делал. Только упирался ладонями, которые Хван легко отводил, и шипел что-то про «наглость» и «совесть». Хван не слушал. Он целовал его, пока Кирилл не перестал вырываться и не выдохнул, расслабляясь в его руках. — Ты хулиган, — сказал Кирилл, когда они оторвались друг от друга. Голос сиплый, дыхание сбито. — Я? — Хван поднял бровь. — Ты. Посадил на колени, как... не знаю... как... — Как что? — Как школьницу. — Ты не школьница. — Я заметил. Хван усмехнулся. Рука, которая держала Кирилла за талию, скользнула ниже, накрыла ягодицу, сжала. Кирилл дернулся, уши заалели. — Ром! — Что? — Убери руку. — Не хочу. — Я сейчас Аделаиду Викторовну позову. Хван посмотрел на собаку. Аделаида Викторовна лежала на своем месте, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит. Хвост, впрочем, был напряжен, и Хван знал: она слышит каждое слово. — Она тебе не поможет, — сказал Хван. — Предательница, — сказал Кирилл, глядя на собаку. — Я ей легкое ношу, вымя сушеное, а она... — Она приличная собака, — сказал Хван. — И не вмешивается в бардак, который мы тут устраиваем. — Мы? — Кирилл повернулся к нему. — Это ты меня посадил на колени и... — И что? Кирилл замолчал. Посмотрел на руку Хвана, которая всё еще лежала у него на пояснице, потом на его лицо. — Ты сильный, — сказал он. — Я не думал, что ты такой сильный. — Ты думал, я слабый? — Я думал, ты просто высокий. А ты еще и сильный. И хулиган. — Это плохо? Кирилл помолчал. Потом сказал: — Нет. Не плохо. Он слез с колен, поправил рубашку, которая задралась на спине. Хван смотрел на него: как он одергивает ткань, как проводит рукой по волосам, как не смотрит в глаза. И в груди было то самое тепло, которое больше не надо было прятать. — Завтра что будешь есть? — спросил Хван. — Круассаны, — сказал Кирилл. — С сыром. — Хорошо. Кирилл подошел к столу, взял кружку. Отпил остывший кофе, поморщился. — Ром, — сказал он, не оборачиваясь. — М? — Ты всегда будешь меня хватать? Или когда-нибудь перестанешь? Хван подумал. — Не знаю, — сказал он. — Может, перестану. Может, нет. — А если я попрошу? — Попроси. Кирилл повернулся. Посмотрел на него. В глазах — смесь вызова и чего-то еще, что Хван не мог разобрать. — Не буду, — сказал Кирилл. — Я подумаю. Он допил кофе, поставил кружку, подошел к Аделаиде. Собака подняла голову, посмотрела на него. — Аделаида Викторовна, — сказал Кирилл, наклоняясь. — Вы меня защитите? Собака смотрела на него. Потом перевела взгляд на Хвана. В ее глазах читалось: «Ты сам выбрал эту жизнь». — Она меня не защитит, — сказал Кирилл, выпрямляясь. — Я понял. — Не защитит, — подтвердил Хван. Кирилл вздохнул, взял рюкзак, направился к двери. У порога обернулся. — Завтра в полдевятого? — В полдевятого. — С круассанами. — С сыром. Кирилл кивнул и вышел. Хлопнула дверь приемной. Хван сидел, смотрел на закрытую дверь. Аделаида Викторовна подняла голову, посмотрела на него. В ее взгляде не было осуждения — только усталое принятие. — Что? — спросил Хван. Собака положила голову на лапы. Хван взял телефон, открыл заметки. Написал: «Круассаны с сыром. Кофе зерновой». Подумал, дописал: «Проверить, не закончилось ли легкое». Убрал телефон. Открыл ежедневник. На завтра — два выезда, встреча с поставщиком, звонок в крематорий. Обычный день. Который начнется с того, что в полдевятого откроется дверь, войдет Кирилл, поставит пакет на стол, сварит кофе, сядет на свой стул. А потом Хван встанет, подойдет, возьмет его за плечи. И Аделаида Викторовна отвернется к стене. Потому что она приличная собака и не имеет никакого отношения к этому бардаку. Хван усмехнулся. Взял ручку, перелистнул страницу.