Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Субботу они решили провести в Царицыно. Хван предложил, Кирилл согласился, и теперь они ехали по Каширскому шоссе, вливаясь в поток машин, тянущихся на юг. В салоне играло радио, Кирилл крутил настройки, переключая с классики на джаз, с джаза на какой-то разговорный канал, где мужик с хрипотцой обсуждал кризис в ЖКХ. — Выключи, — сказал Хван. — Скучно, — сказал Кирилл, но радио выключил. Откинулся на спинку, повернул голову к окну. За стеклом тянулись серые панельные дома, потом рекламные щиты, потом деревья, которые только начинали зеленеть, — первая липкая листва, едва проклюнувшаяся, прозрачная на просвет. Хван смотрел на дорогу. Кирилл сидел рядом, положив руку на подлокотник, близко. Хван мог взять его за руку, просто протянув свою. Не нужно было поворачиваться, не нужно было смотреть. Он протянул руку, накрыл его ладонь своей, сжал. Пальцы у Кирилла были тонкие, сухие, теплые. — Так и поедем? — спросил Кирилл, не убирая руки. — Поедем, — сказал Хван. У шлагбаума они сбросили скорость. Хван отпустил Кирилла, чтобы достать карту оплаты, протянул охраннику. Кирилл за это время успел открыть бардачок, вытащить пачку влажных салфеток, протереть пальцы, убрать обратно. Хван покосился на него. — Что? — спросил Кирилл. — Ничего. Поехали. Они припарковались на верхней аллее, где было свободно, вышли из машины. Солнце висело высоко, но грело уже по-настоящему, асфальт прогрелся, от земли тянуло сыростью и прелыми листьями. Ветер гнал по дорожкам прошлогодний мусор, но было тепло, почти по-летнему — то самое тепло, которое приходит в Москве в апреле на один день, чтобы напомнить: скоро, скоро. Кирилл шел впереди, в светлой куртке, накинутой на футболку, капюшон болтался за спиной. Хван смотрел, как он движется — легко, быстро, иногда забегает вперед, возвращается, крутится на месте, разглядывая старые деревья или фонтан, который еще не запустили. Хван шел следом, руки в карманах, не торопился. Кирилл оборачивался каждые несколько минут, проверял, не отстал ли, и, когда Хван подходил ближе, снова убегал вперед. — Ты как собака, — сказал Хван, когда Кирилл в очередной раз вернулся и пошел рядом. — Какая? — Маленькая. Которая бегает вокруг хозяина и не знает, куда себя деть. — Я не маленькая, — сказал Кирилл. — Я большая. И не бегаю, а иду культурно. Он прошел так минуту, потом снова убежал вперед. Хван комментировать не стал. У Большого дворца они остановились. Здание стояло массивное, желто-белое, с колоннами и лепниной, которую на солнце было видно во всех подробностях. Кирилл задрал голову, разглядывая фронтон. — Красиво, — сказал он. — Я здесь был в школе. На экскурсии. Ничего не помню. — Я здесь никогда не был, — сказал Хван. — Как? — Не было времени. И желания. — А сейчас? — Сейчас есть. Кирилл посмотрел на него. Улыбнулся. Не стал спрашивать, почему сейчас. Хван был благодарен. Они обошли дворец, вышли к набережной. Пруд был темным, с зеленоватым отливом, на поверхности плавали прошлогодние листья и какие-то ветки. По дорожкам гуляли люди — мамы с колясками, парочки, пожилые пары на скамейках. Утки у берега крякали, надеясь на хлеб, но Кирилл снова полез в карман и достал пакетик с сушеным легким. — Это для Аделаиды Викторовны, — сказал он, пряча пакетик обратно. — Уткам не дам. — Жадный, — сказал Хван. — Экономный. Они пошли дальше, в парковую часть. Дорожки уводили вглубь, в тень старых деревьев. Здесь было прохладнее, пахло корой и прошлогодней листвой. Кирилл замедлил шаг, пошел рядом. Хван смотрел под ноги — дорожка была выложена плиткой, кое-где плитки выщерблены, между ними пробивалась трава. Солнце пробивалось сквозь ветки, рисовало на земле подвижные пятна. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Ты сегодня молчаливый. — Я всегда молчаливый. — Сейчас особенно. Хван не ответил. Они прошли мимо старого дуба, ствол которого был обмотан веревкой — чтобы туристы не лезли. Кирилл остановился, провел пальцами по коре, потер между пальцев, понюхал. — Дуб, — сказал он. — Вижу. — Я знаю, что видишь. Я просто говорю. — Зачем? — Затем, что я хочу с тобой разговаривать. А ты молчишь. Хван остановился. Кирилл тоже замер, обернулся. Солнце падало ему на лицо, он щурился, но взгляда не отводил. — Я слушаю, — сказал Хван. — Нечего слушать, если я один говорю. — Тогда молчи. Я тоже люблю, когда тихо. Кирилл фыркнул, но не обиделся. Отвернулся, пошел дальше, быстрее, чем раньше. Хван догнал его через несколько шагов, взял за руку — не за ладонь, а за запястье, выше, там, где кость тонкая и пульс бьется близко к коже. Кирилл не вырывался, но и шаг не замедлял. — Обиделся? — спросил Хван. — Нет. — Кирилл шел, глядя прямо перед собой. — Я просто думаю, почему ты со мной, если тебе нужна тишина. Я тишину не умею. — Учишься. — Плохо получается. — Ничего. Я терпеливый. Кирилл остановился. Посмотрел на руку Хвана, которая держала его за запястье, потом на его лицо. В глазах — смесь вызова и чего-то еще, что Хван уже научился распознавать. — Ты сейчас меня целовать будешь? — спросил Кирилл. — А ты хочешь? — Я спросил, не хочешь ли ты. Хван огляделся. Они стояли на дорожке; в двадцати метрах — скамейка с бабушкой, которая кормила голубей. Слева — кусты, за которыми виднелась беседка, старая, деревянная, с резными столбиками и крышей, которая, кажется, давно не знала ремонта. — Идем, — сказал Хван и потянул Кирилла за запястье в сторону. — Куда? — В беседку. Кирилл не сопротивлялся. Хван вел его быстрым шагом, обогнул кусты, поднялся по трем ступенькам. Беседка была пуста, пол усыпан прошлогодней листвой, скамейки вдоль стен — деревянные, потемневшие от времени. Хван зашел внутрь, развернул Кирилла к себе и прижал спиной к одному из опорных столбов. — Ром, тут грязно, — сказал Кирилл, но уже не протестовал, когда Хван взял его за подбородок и приподнял лицо. — Потерпишь, — сказал Хван. И поцеловал. Кирилл выдохнул, руки нашли плечи Хвана, пальцы вцепились в ткань куртки. Хван целовал жадно, прижимая его к дереву, чувствуя, как Кирилл под ним прогибается, как ноги становятся мягче, как он тянется навстречу. Ветер дул в открытые проемы беседки, шевелил листву на полу, но внутри было тепло от их дыхания. — Хватит, — выдохнул Кирилл, отворачиваясь. — Кто-нибудь увидит. — Не увидит. — Увидит. Там бабка с голубями. — Бабка с голубями нас отсюда не видит. — А если видит? — Подумает, что мы влюбленные. — А мы? Хван посмотрел на него. Кирилл стоял, прижавшись спиной к столбу, куртка сбилась, волосы растрепались, на губах — улыбка. Не рабочая, не вежливая, а своя, которая появлялась только тогда, когда он забывал, что нужно быть взрослым. — А мы? — повторил Кирилл. — Мы в беседке, — сказал Хван. — В Царицыно. Это парк. — Я про другое. — Я знаю. Хван отвечать не стал. Отступил на шаг, оглядел Кирилла. Тот выглядел так, будто только что сбежал с урока: взъерошенный, раскрасневшийся, с верхней кнопкой на куртке, которая расстегнулась сама собой. Хван протянул руку, застегнул. — Пойдем, — сказал он. — Хватит безобразий. — Ты начал, — сказал Кирилл, но пошел следом. Они выбрались из беседки, вышли на дорожку. Бабка с голубями сидела на скамейке и смотрела в другую сторону. Кирилл прошел мимо, не глядя на нее, Хван — следом. — Голодный? — спросил Хван. — Да, — сказал Кирилл. — А ты? — Я тоже. Они пошли к выходу. Кирилл теперь уже не убегал вперед — шел рядом, иногда задевал Хвана плечом, но не отстранялся. В машине сел на пассажирское сиденье, застегнул ремень. — Куда поедем? — спросил Хван. — Не знаю. Куда хочешь. — Есть одно место. Недалеко. Итальянское. — Опять итальянское? — Нравится? — Нравится. Хван завел двигатель, выехал с парковки. Кирилл смотрел в окно, на проплывающие деревья, на людей, гуляющих по аллеям. Хван сосредоточился на дороге, но краем глаза видел, как Кирилл проводит рукой по волосам, пытаясь пригладить то, что растрепалось в беседке. — Не старайся, — сказал Хван. — Всё равно торчат. — Это ты виноват. — Я? — Ты. Напал на меня в беседке, как... — Как кто? — Как маньяк. Хван усмехнулся, но промолчал. Ресторан был почти пуст — обеденное время прошло, до вечера было еще далеко. Их посадили у окна: вдоль стены тянулся мягкий диван с подушками, напротив стояли два кресла. Кирилл сел на диван, Хван — напротив. Официант принес меню, воду, хлеб. Кирилл взял карточку, пролистал, положил обратно. — Закажи ты. — Опять? — Я доверяю твоему вкусу. Хван заказал салат с рукколой и пармской ветчиной, пасту с морепродуктами для Кирилла, ризотто с белыми грибами себе, бутылку «Кьянти». Кирилл слушал, иногда кивал, иногда поправлял: — Сыра побольше. — А можно к пасте пармезан отдельно? Официант записывал, поглядывая на них с легкой улыбкой. Когда принесли салат, Кирилл взял вилку, подцепил кусок ветчины, отправил в рот. — Хорошо, — сказал он. — Ешь, — сказал Хван. Кирилл съел еще кусок, потом переключился на рукколу. Хван ел медленно, наблюдая. Кирилл жевал быстро, с аппетитом, иногда запивал водой. Он был расслаблен — сидел, забравшись на диван с одной ногой, вилка в руке двигалась уверенно, без той нервной дерготни, которая была раньше. Когда принесли пасту и ризотто, Кирилл посмотрел на тарелку Хвана, потом на него. — А у тебя что? — Ризотто. — Грибное? — Да. Кирилл не спросил — просто перегнулся через стол и, пока Хван не успел отодвинуть тарелку, взял с края немного ризотто своей вилкой. Хван замер. Кирилл прожевал, кивнул. — Тоже вкусно. Но моя лучше. — Ты не пробовал свою, — сказал Хван. — Сейчас попробую. Он съел немного своей пасты, потом снова потянулся к тарелке Хвана. На этот раз зацепил вилкой кусок гриба. Хван смотрел, как он подносит гриб ко рту, как жует, как потом облизывает губы. Кирилл поймал его взгляд, усмехнулся. — Что? — Ничего. — Будешь ругаться? — Нет. — А почему? — Потому что ты всё равно будешь воровать. — Буду, — согласился Кирилл. Потом он встал, обошел стол и сел рядом с Хваном на край дивана. Почти вплотную, плечом к плечу. Хван почувствовал тепло его тела, запах мыла и еще чего-то — может, парка, листвы, воздуха, въевшегося в одежду. Кирилл доедал свою пасту, иногда поглядывая на тарелку Хвана, но больше уже не лез. — Ром, — сказал он, отодвигая пустую тарелку. — М? — А почему ты раньше не водил никого в рестораны? Ну, кроме тех, с которыми... ну, ты понял. — Водил. — Я про другое. Не про тех, с кем ты встречался для... — Кирилл замолчал, поиграл вилкой. — Для секса, — закончил Хван. — Ну да. — Потому что не хотел. — А сейчас хочешь? Хван поставил бокал. Посмотрел на Кирилла. Тот сидел близко, почти касался его плеча, в руке всё еще держал вилку, на губах — след соуса, который он слизнул, не дождавшись салфетки. — Сейчас хочу, — сказал Хван. Кирилл кивнул, отложил вилку. Не спросил почему. Хван был ему за это благодарен. Они доели, допили вино. Кирилл заказал десерт — тирамису, на двоих, но съел почти один. Хван смотрел, как он орудует ложкой, как слизывает крем с тыльной стороны, как откидывается на спинку дивана, когда тарелка пустеет. — Спасибо, — сказал Кирилл. — За что? — За всё. За парк, за беседку, за еду. — Беседка была не твоя идея? — сказал Хван. — Моя? — Ты хотел, чтобы я тебя поцеловал. — Я не хотел. Я спросил, хочешь ли ты. — Одно и то же. Кирилл хотел возразить, но не нашелся. Отвернулся к окну, но Хван видел, как уголки его губ поднимаются. Они вышли из ресторана, когда уже стемнело. На улице горели фонари, воздух стал прохладнее, но не холодным — апрельским, прозрачным, с запахом земли и первых листьев. Хван открыл пассажирскую дверь, Кирилл сел. Хван обошел машину, устроился за рулем. Заводить не стал. Сидел, смотрел на освещенную улицу, на людей, идущих по тротуару, на окна ресторана, в которых еще горел свет. — Ром, — сказал Кирилл. Хван повернулся к нему. В салоне было темно, только свет с улицы падал на лицо Кирилла, делая его черты мягче, размывая границы. Хван протянул руку, взял его за затылок, притянул к себе. Кирилл не сопротивлялся. Поцелуй был долгим, неторопливым, без той спешки, которая была в беседке. Хван чувствовал, как Кирилл дышит — ровно, спокойно, как пальцы касаются его щеки, скользят по скуле, задерживаются на подбородке. Когда они оторвались, Кирилл выдохнул, откинулся на спинку. — У тебя жесткая щетина, — сказал он, потирая ладонью лицо. — У тебя тоже. — У меня не растет. Я гладкий. — Я заметил. Хван завел двигатель. Кирилл смотрел в окно, иногда поглядывал на него, но ничего не говорил. Они ехали по ночной Москве — мимо освещенных зданий, рекламных щитов, редких машин. У дома Кирилла Хван остановился, заглушил мотор. — Завтра придешь? — спросил Кирилл. — Приду. — С круассанами? — С круассанами. Кирилл открыл дверь, вышел. Нагнулся к окну. — Ром, — сказал он. — М? — Ты сегодня ни разу не сказал, что урна или что ты меня кремируешь. — Забыл. — А я заметил. Он улыбнулся, махнул рукой, пошел к подъезду. Хван смотрел, как он открывает дверь, как исчезает внутри. Потом на третьем этаже зажегся свет. Хван выехал со двора. Дома Аделаида Викторовна встретила его у двери, понюхала штанины, фыркнула. — Кирюша был, — сказал Хван, снимая куртку. — Передавал привет. Собака посмотрела на него, отвернулась, пошла на лежанку. Хван прошел на кухню, налил воды, сел за стол. Включил телефон — сообщение от Кирилла: «Завтра круассаны с шоколадом. И не вздумай отказываться от своей тарелки. Я всё равно украду». Хван усмехнулся. Написал: «Буду есть быстрее». «Не успеешь. Я тренировался». «На ком?» «На Аделаиде Викторовне. Она быстрее, чем ты думаешь». Хван посмотрел на собаку. Та лежала, положив голову на лапы, глаза закрыты. Хвост стукнул по полу. — Он тебя в свидетели подставляет, — сказал Хван. Собака не ответила. Хван убрал телефон, выключил свет. Лег в кровать, закрыл глаза. В темноте слышал, как дышит Аделаида Викторовна. Ровно, спокойно. Рядом. Он подумал о том, что завтра утром придет Кирилл. Будет есть круассаны, пить кофе, воровать еду из его тарелки. Хван не будет ругаться. Потому что привык.