Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

Кирилл знал, что делает. Знал и продолжал. Он сидел в кресле Хвана — том самом, дубовом, с высокой спинкой, которое Хван никому не позволял занимать, — и листал ежедневник. Не тот, рабочий, а личный, который Хван держал в нижнем ящике. Кирилл открыл его без спроса, нашел страницу с заметками, прочитал вслух: «Круассаны с сыром. Кофе зерновой. Легкое для Аделаиды Викторовны». — Ты ведешь учет моих завтраков? — спросил он, поднимая голову. Хван стоял у кофемашины, ждал, когда прольется эспрессо. Не обернулся. — Закрой ящик. — Не хочу. — Кирилл перелистнул страницу. — «Полка. Подумать». Это ты про меня? — Кирюша. — Что? — Если не закроешь ящик, я тебя закрою в нем. Кирилл захлопнул ежедневник, но из кресла не встал. Откинулся на спинку, положил ноги на край стола. Кроссовки были грязными, на темной столешнице остались светлые разводы. Хван обернулся, посмотрел на ноги, потом на Кирилла. — Сними. — Не хочу. — Сними, говорю. — А что ты сделаешь? Хван поставил чашку с эспрессо на стол, подошел. Кирилл не убрал ноги — наоборот, вытянул их дальше, почти касаясь Хвана. Хван взял его за лодыжки, сжал. Пальцы обхватили тонкие кости, чувствовали пульс под кожей. — Ты нарываешься, — сказал Хван. — На что? — Сам знаешь. Кирилл улыбнулся. В этой улыбке была та самая смесь вызова и ожидания, которая появлялась у него, когда он чувствовал, что Хван на грани. Он не знал, зачем это делал. Знал только, что ему нравилось смотреть, как лицо Хвана становится жестче, как темнеют глаза, как сжимаются челюсти. Нравилось чувствовать себя единственным человеком, который может довести этого спокойного, непробиваемого мужчину до того состояния, когда он перестает контролировать себя. И нравилось то, что было после. — Ты злой? — спросил Кирилл. — Нет. — Врешь. — Не вру. Я спокойный. — Тогда зачем сжимаешь мои ноги? Хван разжал пальцы. Отступил на шаг. Взял чашку, отпил кофе. Кирилл следил за ним, за тем, как двигается кадык, как пальцы обхватывают фарфор. — Ром, — сказал он. — М? — А ты когда-нибудь теряешь контроль? — Иногда. — Когда? Хван поставил чашку. Посмотрел на Кирилла. Тот сидел в его кресле, в его кабинете, с ногами на его столе, и смотрел так, будто это он здесь главный. Свет падал сбоку, из окна, рисовал полосы на его лице, на шее, на ключицах, которые виднелись из-под широкого ворота футболки. Хван смотрел на эти ключицы, на то, как двигается гортань, когда Кирилл сглатывает, на пальцы, которые крутят ручку — его ручку, которую он взял со стола. — Кирюша, — сказал Хван. — М? — Убирайся из моего кресла. — Не уберусь. — Я сказал. — А я сказал — нет. Хван подошел к креслу. Кирилл не двинулся. Хван наклонился, уперся руками в подлокотники, навис сверху. Кирилл оказался заперт — спинка сзади, Хван спереди, между ними - не больше ладони. Кирилл поднял голову, посмотрел снизу вверх. — Что ты сделаешь? — спросил он. Голос был ровным, но зрачки расширились. — Вытряхну тебя из моего кресла. — Попробуй. Хван схватил его за пояс, рванул вверх. Кирилл охнул, попытался ухватиться за подлокотники, но Хван уже поднял его, перекинул через плечо, как мешок. Кирилл заколотил кулаками по его спине. — Отпусти! — Нет. — Ром, я сейчас упаду! — Не упадешь. Хван прошел через кабинет, толкнул дверь приемной, вышел в коридор. Кирилл извивался на плече, ноги болтались, руки вцепились в свитер. — Ты меня выносишь! — крикнул Кирилл. — Как вещь! — Ты вел себя как вещь. Я тебя и выношу. — Куда? — Домой. — К тебе? — Ко мне. Хван открыл дверь, спустился по лестнице. Кирилл перестал вырываться, обмяк у него на плече и смотрел на ступеньки, которые проплывали внизу. На улице Хван открыл заднюю дверь машины, опустил Кирилла на сиденье. — Лежать, — сказал Хван. — Я не собака. — Будешь лежать — получишь печенье. — Ты издеваешься. Хван захлопнул дверь, сел за руль. Кирилл лежал на заднем сиденье, смотрел в потолок, на серую обивку, на подголовники передних кресел. В зеркале заднего вида он видел глаза Хвана — спокойные, но в них было то самое, что он так любил провоцировать. — Ром, — сказал Кирилл. — Что? — А Аделаида Викторовна? — У Светланы Петровны. — Ты специально? — Я всегда оставляю ее, когда мы ужинаем. Чтобы она не скучала. Кирилл замолчал. Лежал, смотрел на проплывающие за окном деревья, на фонари, которые зажигались, пока они ехали по Садовому. Внутри было то самое чувство — предвкушение, смешанное с нервом, которое появлялось каждый раз, когда Хван срывался. В квартире Хван раздел его в прихожей. Молча, методично, как раздевают ребенка после прогулки. Стянул футболку через голову, расстегнул джинсы, опустился на корточки, стянул их вместе с бельем. Кирилл стоял босиком на холодном керамограните, голый, с руками, которые не знали, куда деться, и смотрел, как Хван раздевается сам — не спеша, без суеты, повесил пиджак, расстегнул рубашку, снял брюки. Кирилл смотрел на его тело — широкие плечи, темные волосы на груди, жесткий рельеф живота, сильные ноги. И то, что между ними, уже было заметно. — Иди, — сказал Хван, кивнув в сторону спальни. — Куда? — В спальню. Ложись. Кирилл пошел. Пол под ногами был гладким, прохладным, он чувствовал каждую плитку, каждый стык. В спальне горел только ночник — приглушенный свет, который Хван включал, когда они оставались здесь. Кирилл лег на кровать, на спину, руки вытянул вдоль тела. Ждал. Хван вошел, закрыл дверь. Подошел к кровати, сел на край, у бедра Кирилла. Не касался. Сидел, смотрел. — Ты сегодня специально меня бесил, — сказал он. Не вопрос. — Да, — сказал Кирилл. — Зачем? — Не знаю. Хотел посмотреть, что будет. — И что? — Ты меня вынес из офиса. Как мешок с картошкой. — Ты легкий. — Я не про вес. Я про то, что ты... — Кирилл замолчал. Провел рукой по простыне, смял ткань. — Ты теряешь контроль. Из-за меня. Мне это нравится. Хван наклонился, провел пальцами по его животу, от грудины до паха. Кирилл выдохнул, мышцы напряглись. — Ты знаешь, что будет, если ты будешь так делать? — спросил Хван. — Что? — Я буду делать с тобой то, что захочу. А ты будешь просить. — Просить? — Да. Потому что ты не сможешь иначе. Хван опустился ниже, взял член Кирилла в рот. Тот дернулся, вцепился в простыню. Хван работал медленно, размеренно, то углубляясь, то отступая, доводя до грани и отступая. Кирилл выгибался, стонал, пальцы сжимали ткань, но Хван не давал кончить. Отрывался, ждал, пока дыхание выровняется, снова брал в рот, снова доводил до края. — Ром, — выдохнул Кирилл, когда Хван в очередной раз остановился. — Пожалуйста. — Что — пожалуйста? — Дай кончить. — Не сейчас. — Ром, я... Хван поднялся, навис над ним. Взял с тумбочки тюбик, выдавил смазку на пальцы. Кирилл смотрел, как он растирает ее, как опускается ниже, раздвигает ему ноги, закидывает одну себе на плечо. — Ром, — голос сел. — Я не знаю... — Я знаю. Расслабься. Палец коснулся входа, надавил. Кирилл замер, вцепился в подушку. Хван двигался медленно, круговыми движениями, смазка облегчала скольжение, но напряжение не отпускало. — Дыши, — сказал Хван. — Выдохни. Кирилл выдохнул. Палец вошел — на фалангу, не глубже. Хван ждал, пока Кирилл привыкнет, потом двинулся дальше, осторожно, не торопясь. Второй палец — Кирилл охнул, пальцы на подушке побелели. — Больно? — Нет. Странно. — Привыкнешь. Хван двигался внутри, растягивал, искал. Кирилл чувствовал давление, полноту, не боль, но что-то чужое, неправильное. А потом Хван нажал в одной точке, и Кирилл выгнулся так, что позвоночник хрустнул. — Что... — выдохнул он. — Что это было? — Простата, — сказал Хван. — Она здесь. — Еще. — Попроси. — Пожалуйста. Еще. Хван нажал снова, сильнее, и Кирилл закричал. Не от боли — от того, что по телу прошла волна, такая сильная, что он не мог ее сдержать. Хван давил на ту точку, ритмично, пальцы двигались внутри, растягивали, искали, нажимали, и Кирилл кричал, потому что не мог молчать, потому что каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Член стоял колом, твердый, влажный, и Кирилл чувствовал, что еще немного — и он сорвется. — Ром, я сейчас... — прохрипел он. — Нет, — сказал Хван. Убрал руку. Кирилл застонал — разочарованно, зло, вцепился в плечо Хвана, пытаясь притянуть обратно. — Зачем? Зачем ты остановился? — Потому что я хочу, чтобы ты запомнил. — Я запомню! Я все запомню! Только продолжай, пожалуйста, Ром, я прошу... Хван снова вошел двумя пальцами, нашел простату, нажал. Кирилл закричал, выгибаясь, и Хван не останавливался — давил, круговыми движениями массировал, чувствуя, как под пальцами пульсирует, как напрягаются мышцы, как Кирилл хватает ртом воздух и не может выдохнуть. — Смотри на меня, — сказал Хван. Кирилл открыл глаза — не помнил, когда закрыл. Смотрел, как Хван работает пальцами, как член его, свободный, твердый, упирается в бедро Кирилла, как мышцы на животе напряжены. И чувствовал, как внутри нарастает — не оргазм, что-то большее, что заполняет все тело, от пяток до макушки. — Ром, — выдохнул он. — Я сейчас... я не могу... — Можешь. — Я не... — голос сорвался, слезы потекли по вискам в волосы. — Я плачу? — Плачешь. — Почему? — Потому что так бывает. Хван нажал сильнее, двигая пальцами быстрее, и Кирилл закричал — громко, не стесняясь, чувствуя, как тело выгибается, как сперма выплескивается на живот, на грудь, на пальцы Хвана, которые все еще внутри, все еще двигаются, продлевая, растягивая оргазм до тех пор, пока Кирилл не обмяк, не расслабился, не закрыл глаза. Он лежал, не двигаясь, чувствуя, как Хван вынимает пальцы, как вытирает его влажным полотенцем, как поднимается с кровати. Открыл глаза. Хван стоял у кровати, смотрел на него. Член был твердым, головка блестела. — Ты... — голос хриплый, сорванный. — Ты тоже? — Я потом. — Нет. Сейчас. Кирилл сел, слабость в теле была такой, что руки дрожали. Потянулся к Хвану, взял его член в руку, сжал. Хван выдохнул, не отстранился. Кирилл двигал рукой, глядя снизу вверх, чувствуя, как под пальцами пульсирует, как напрягаются мышцы.Хван смотрел на него, и в его глазах было то, что Кирилл видел только здесь, в этой комнате, когда их никто не видел. — Сильнее, — сказал Хван. Кирилл сжал, ускорился. Хван кончил, выгнувшись, положив руку на затылок Кириллу, не толкая, просто держа. Сперма попала на грудь Кирилла, на его пальцы, на простыню. Кирилл смотрел, не отводя глаз, чувствуя, как Хван расслабляется, как рука на затылке тяжелеет, как дыхание выравнивается. — Ну, — сказал Кирилл, когда Хван опустился на кровать рядом. — Я теперь гей? — Ты теперь тот, кто кончил от пальцев в заднице, — сказал Хван. — Остальное не важно. — А если я больше ни с кем не хочу? Кроме тебя? — Тогда ты тот, кто не хочет ни с кем, кроме меня. Кирилл лег на спину, смотрел в потолок. На белой краске потолка играли блики от окон, снаружи шумел город, где-то внизу сигналила машина, но здесь, на двадцатом этаже, было тихо, как в самолете над облаками. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — Я раньше не знал, что так бывает. Что можно... потерять себя. — Потерять? — Ну да. Я когда кончал, я не понимал, где я. Не помнил, как меня зовут. Я кричал так, что, наверное, соседи слышали. — Соседи не слышат. Стены толстые. — А если бы слышали? — Подумали бы, что я тебя убиваю. — А ты меня убиваешь? Хван повернул голову, посмотрел на него. В ночном свете лицо его было спокойным, только глаза блестели. — Нет, — сказал он. — Я тебя не убиваю. Я тебя... — он замолчал, подбирая слово. — Я тебя осваиваю. — Осваиваешь? Как территорию? — Как территорию. Кирилл засмеялся — тихо, грудью, потому что сил на громкий смех не было. Повернулся на бок, прижался лицом к плечу Хвана. — Тогда осваивай дальше, — сказал он. — Я не против. — Знаю, — сказал Хван. — Ты бы не кричал так, если бы был против. Они лежали, не двигаясь, слушали, как дышат. Потом Хван встал, принес влажное полотенце, вытер Кирилла, вытер себя, бросил полотенце в корзину. Лег обратно, выключил ночник. В темноте Кирилл нашарил его руку, переплел пальцы. — Ром, — сказал он. — М? — Можно, я теперь иногда буду тебя бесить? — Бесить. — А ты будешь терять контроль? — Буду. — И делать со мной что хочешь? — Да. — А потом? — Потом ты будешь лежать и не помнить, как тебя зовут. — Мне нравится, когда я не помню, как меня зовут. — Я знаю. Кирилл замолчал. Через минуту дыхание его выровнялось, рука в руке Хвана расслабилась. Хван лежал, смотрел в темный потолок, чувствуя, как тепло разливается по телу, как мышцы отпускают напряжение, которое копилось весь день. Думал о том, что Кирилл прав — он терял контроль. Терял с ним, только с ним, и это было не страшно. Это было правильно. Странно, но правильно. Он закрыл глаза и уснул.