Кто на свадьбе был - тот на похоронах не смеется

В середине мая Москва наконец вспомнила, что такое лето. Температура подскочила до двадцати трех градусов, город накрыло сиренью, и даже на Садовом кольце, где вечная гарь и шум, воздух стал тягучим, сладковатым, с нотками цветущих лип. Хван после работы заехал за Кириллом в половине восьмого, они поужинали в «Фарнезе» — уже привычно, уже без меню, официант кивал, делал пометки, зная, что паста с морепродуктами для младшего, ризотто для старшего. Кирилл сегодня был тише обычного, иногда поглядывал на Хвана, отводил взгляд, снова смотрел. Хван заметил, но не спрашивал. В машине, когда они выехали на Садовое, Кирилл спросил: — Аделаида Викторовна где? — У Светланы Петровны. Я ее отвез, перед тем как за тобой ехать. — На ночь? — На ночь. Кирилл замолчал. Хван вел машину, не комментировал. У светофора на Тверской он повернул не в сторону дома Кирилла, а в противоположную — к набережной. Кирилл не спросил, куда они едут. Только пальцы сжались на коленях. Хван припарковался в подземном гараже жилого комплекса, заглушил двигатель. В салоне стало тихо, только где-то далеко гудела вентиляция. — Мы где? — спросил Кирилл. — Дома, — сказал Хван. — У меня. Кирилл посмотрел на него. В темноте гаража лицо его было почти не видно, но Хван чувствовал взгляд. — Ты никого сюда не водишь, — сказал Кирилл. — Тебя вожу. Они вышли. Хван взял его за руку — не за запястье, как обычно, а за ладонь, переплел пальцы. Кирилл шел рядом, иногда сжимал руку, иногда ослаблял. В лифте смотрел на цифры этажей, которые загорались одна за другой. Двадцатый. Двери открылись в коридор с мягким ковровым покрытием, на стенах — светлые панели, в конце — одна дверь, массивная, темная. Хван открыл замок с панели, толкнул дверь. Пропустил Кирилла вперед. Прихожая была огромной — Хван помнил, что риелтор называл это «пространство для встреч». Пол из крупноформатного керамогранита под бетон, стены светлые, встроенные шкафы от пола до потолка, зеркало в полный рост в раме из черного металла. В углу — консоль с большой вазой, пустой, без цветов. Хван никогда не ставил цветы. Кирилл остановился, огляделся. Снял кроссовки — автоматически, как делал дома, поставил рядом с обувью Хвана. Тесные кеды рядом с тяжелыми кожаными ботинками — разница в два размера, на глаз. — Раздевайся, — сказал Хван. Кирилл обернулся. Хван снял куртку, повесил на вешалку. Кирилл стянул свою легкую ветровку, тоже повесил. Под ней оказалась футболка с вырезом, открывающим ключицы, и джинсы, сидящие на бедрах. — Я сказал — раздевайся, — повторил Хван. — Я снял куртку. — Я не про куртку. Кирилл смотрел на него, и в его глазах Хван видел то, что уже научился различать: вызов, смешанный с ожиданием. Пальцы дернулись к подолу футболки, но не стянули. — А ты? — спросил Кирилл. — Я потом. Хван шагнул к нему. Кирилл не отступил, но напрягся — плечи поднялись, руки опустились по швам. Хван взялся за край его футболки, потянул вверх. Кирилл поднял руки, помогая. Футболка полетела на пол. Хван смотрел — тонкие ключицы, ребра, выступающие под кожей, живот, плоский, без рельефа, но с дорожкой темных волос, уходящей ниже пояса. — Штаны, — сказал Хван. — Ром, — голос сел. — Может, не в прихожей? — Почему? — Не знаю. Неловко. Хван смотрел на него. Кирилл стоял босиком на бетонном полу, в одних джинсах, руки сжаты в кулаки, на скулах — красные пятна. Хван опустился на корточки, расстегнул пуговицу на джинсах, потянул молнию. Кирилл вцепился ему в плечи. — Держись, — сказал Хван. Он стянул джинсы вместе с трусами одним движением. Кирилл охнул, дернулся, но Хван держал крепко. Джинсы упали к щиколоткам, Кирилл переступил, высвобождаясь. Остался в одних носках, которые тут же снял сам, нагнувшись, красный до корней волос. Хван встал. Кирилл был перед ним полностью голый, тонкий, бледный в свете встроенных ламп, руки прикрывают пах, но не закрывают. Хван видел всё — длинные ноги, острые тазобедренные кости, узкие бедра, темные волосы, и то, что между ними, уже заметно приподнято. — Руки убери, — сказал Хван. — Ром... — Убери. Кирилл опустил руки. Стоял, не прячась, но плечи сжаты, взгляд ушел в пол. Хван шагнул, подхватил его под бедра, приподнял. Кирилл охнул, вцепился ему в шею руками, ноги сами обхватили талию — рефлекс, чтобы не упасть. — Эй! — голос сорвался на фальцет. — Ты куда меня попер?! Так нечестно!!! — Что нечестно? — Хван шел через гостиную, Кирилл висел на нем, как обезьянка, ноги сцепил за спиной, лицо уткнулось в плечо. — Ты больше! — прокричал Кирилл в ухо. — Ты меня на руках таскаешь, а я... — А ты что? — Я ничего не могу сделать! — Ничего, — согласился Хван. Гостиная была залита светом с улицы — панорамные окна выходили на Москву-реку, и даже ночью здесь было светло от огней набережной. Хван знал каждую деталь: темный паркет, серые стены, кожаный диван-трансформер шириной больше двух метров, на котором он иногда спал, когда не мог уснуть. На стенах — несколько черно-белых фотографий, старых, с похоронных процессий начала века. На журнальном столике — пустая чашка и книга по архитектуре. Хван подошел к дивану, развернулся. Кирилл понял, что сейчас будет, вцепился сильнее. — Ром, я... Хван бросил его на диван. Спина Кирилла ударилась о мягкую кожу, он охнул, руки разжались, ноги разлетелись. Попытался сесть, но Хван уже навалился сверху, перекрывая выход, нависая всем телом. Одна рука уперлась в спинку дивана над головой Кирилла, вторая легла на грудь, прижимая к дивану. — Ты меня бросил! — возмутился Кирилл, пытаясь вывернуться. — Как мешок! — Как мешок с чем? — С картошкой! — Картошка тяжелая. Ты легкий. Хван надавил на грудь, прижимая сильнее. Кирилл извивался, но не всерьез — Хван чувствовал это по тому, как тело подавалось вперед, а не в стороны, как руки не толкали, а цеплялись за его плечи, как дыхание сбивалось, но не от страха. — Отпусти, — сказал Кирилл, глядя снизу вверх. — Зачем? — Хочу одеться. — Врешь. — Не вру. — Врешь, — повторил Хван. — Ты не хочешь одеваться. Ты хочешь, чтобы я тебя раздел. Я уже раздел. Теперь буду делать что хочу. Кирилл открыл рот, чтобы возразить, но Хван наклонился, взял его за подбородок, поцеловал — жестко, жадно, как брал штурмом крепость, которая уже сдалась. Кирилл выдохнул ему в рот, пальцы впились в плечи. Хван провел рукой по животу, вниз, к паху. Кирилл дернулся, когда пальцы коснулись члена — уже твердого, горячего, с влажной головкой. — Ром, — выдохнул Кирилл, отрываясь от поцелуя. — Что? — Я... — Молчи. Хван обхватил, сжал. Кирилл застонал — громко, не стесняясь, голос сорвался, пальцы на плечах сжались сильнее. Хван двигал рукой медленно, размеренно, чувствуя, как член пульсирует в ладони, как под пальцами набухает вена, как Кирилл пытается двигаться бедрами в такт, но Хван сжимает сильнее, замедляя. — Быстрее, — выдохнул Кирилл. — Что? — Быстрее. Пожалуйста. — Не торопись. — Ром, я... Хван зажал головку большим пальцем, надавил. Кирилл выгнулся, застонал сквозь зубы, глаза закрыты, голова откинута на подушку. Хван смотрел на него — на разметавшиеся волосы, на приоткрытый рот, на шею, вытянутую, тонкую, с бьющимся пульсом. Наклонился, провел языком по ключице, спустился к соску, зажал губами, прикусил. — А! — Кирилл дернулся, попытался оттолкнуть Хвана, но тот не двинулся. Рука продолжала медленно двигаться вниз-вверх, сжималась на подъеме, ослабляла на спуске, снова сжимала. Кирилл извивался, пальцы вцепились в волосы Хвана, тянули, не зная — ближе или прочь. — Быстрее, — простонал Кирилл. — Ну пожалуйста, быстрее. — Еще рано. — Ром, я сейчас кончу, если ты... — Если я что? — Если будешь так... Хван остановился. Рука замерла у основания. Кирилл застонал — разочарованно, зло, дернул Хвана за волосы. — Ты специально! — Что — специально? — Дразнишь! Ты всегда дразнишь! В беседке дразнил, в машине дразнил, сейчас дразнишь! — А ты что хотел? — Я хотел, чтобы ты... Хван наклонился к уху, прошептал: — Чтобы я что? Кирилл молчал. Только дышал тяжело, грудная клетка ходила ходуном, под ребрами — тени, которые двигались с каждым вдохом. Хван ждал. Рука лежала на животе, не двигаясь, большой палец касался основания члена, чувствовал пульс. — Чтобы ты меня кончил, — выдохнул Кирилл. Голос сел, прозвучал хрипло, почти неслышно. — А раньше? — Что — раньше? — Раньше у тебя были девушки. — Да. — Ты с ними так же просил? — Нет, — Кирилл отвернулся, лицом в диван. — Они не... я не просил. — А сейчас просишь. — Потому что ты... — он не договорил. Хван взял его за подбородок, повернул к себе. Глаза мокрые, губы припухшие, на щеках — красные пятна. Не плакал — нет, но близко к тому. Стыд и возбуждение смешались, и Хван знал: сейчас самое важное — не дать этому стыду победить. — Смотри на меня, — сказал Хван. Кирилл посмотрел. Взгляд сначала метнулся в сторону, потом вернулся. — Ты сейчас кончишь, — сказал Хван. — Я сделаю так, как ты хочешь. Но ты будешь смотреть на меня. Понял? — Понял. — И не закрывай глаза. Хван опустился ниже, положил голову Кириллу на бедро. Кожа была горячей, гладкой, пахло мылом и потом. Он провел языком по внутренней стороне бедра, ближе к паху. Кирилл дернулся, вцепился в диван. — Ром... — Не закрывай глаза. Хван взял член в рот. Не спеша, не глубоко — только головку, обвел языком, надавил на уздечку. Кирилл застонал, пальцы впились в обивку дивана. Хван двигался медленно, то углубляясь, то отступая, чувствуя, как под языком пульсирует, как напрягаются бедра, как Кирилл пытается не двигаться, но не может — мелкая дрожь проходит по всему телу. — Ром, — голос срывался, — Ром, быстрее, пожалуйста, я... Хван ускорился. Взял глубже, работая языком, рукой сжал основание, другой — яйца, гладил, сжимал, отпускал. Кирилл выгнулся, застонал — громко, уже не стесняясь, не пытаясь сдержать. Глаза открыты, смотрит на Хвана, зрачки расширены, губы шевелятся — что-то говорит, но слов не разобрать. — Смотри на меня, — сказал Хван, отрываясь на секунду. — Смотри, когда будешь кончать. — Ром, я сейчас... — Я знаю. Хван взял глубже, до горла, замер, работая языком, сжимая рукой. Кирилл закричал — негромко, сдавленно, как кричат, когда воздуха не хватает. Кончил, выгнувшись, пальцы вцепились в волосы Хвана, тянули, прижимали, не отпускали. Хван принимал, не отстраняясь, пока спазмы не стихли, пока тело под ним не обмякло, расслабляясь. Он поднял голову. Кирилл лежал, раскинув руки, глаза закрыты, дыхание сбитое, частое. Хван вытер рот тыльной стороной ладони, посмотрел на него. Красные пятна на груди, шее, соски набухшие, следы от зубов на ключице. Член еще твердый, но уже не так, влажный, блестит в свете окон. — Я сказал не закрывать глаза, — сказал Хван. Кирилл открыл глаза. Мутные, не сфокусированные. Посмотрел на Хвана, на его лицо, на руку, которой он вытирал рот. — Ты... — голос хриплый, еле слышный. — Ты тоже? — Я потом. — Почему? — Потому что я хочу, чтобы ты посмотрел, как я дрочу на тебя. Кирилл сглотнул. Хван встал с дивана, расстегнул ремень, стянул джинсы вместе с бельем. Кирилл смотрел — как Хван освобождает член, твердый, крупный, с блестящей головкой. Как сжимает в руке, начинает двигать — медленно, глядя на Кирилла сверху вниз. — Смотри, — сказал Хван. Кирилл смотрел. Не отводил взгляда, хотя мог — диван широкий, можно отвернуться, закрыть глаза, сделать вид, что стыдно. Не делал. Лежал, раскинувшись, голый, мокрый от пота, с красными следами на коже, и смотрел, как Хван дрочит, глядя на него. — Руку дай, — сказал Хван. Кирилл протянул руку. Хван взял, положил себе на член, сверху накрыл своей. Двигаться заставил — медленно, в такт своим движениям. Кирилл чувствовал под пальцами пульсацию, жар, скользкую влагу, и смотрел, не отрываясь, как Хван двигает его рукой, как мышцы на животе напрягаются, как член становится тверже, набухает. — Сильнее, — сказал Хван. Кирилл сжал, как мог. Хван выдохнул, ускорился. Их руки двигались вместе — крупная, широкая, с выступающими венами, и тонкая, с длинными пальцами, которые дрожали, но не отстранялись. Хван кончил, сжав руку Кирилла, прижимая к себе, выгибаясь. Сперма выплеснулась на пальцы, на живот Кирилла, на его грудь — горячие капли, которые он чувствовал кожей. Хван стоял, тяжело дыша, не отпуская руки Кирилла. Потом разжал пальцы, посмотрел на него. — Видишь, — сказал он. — Что? — Что ты со мной делаешь. Кирилл посмотрел на свою руку, на белую жидкость, которая медленно стекала по пальцам. На живот, где тоже было. — Я ничего не делал, — сказал он. — Ты был здесь. Этого достаточно. Хван пошел в ванную, через минуту вернулся с влажным полотенцем. Кирилл не пытался встать — лежал, смотрел в потолок, иногда проводил рукой по груди, размазывая. Хван сел на край дивана, взял его за запястье, начал вытирать. Медленно, тщательно, каждый палец, между пальцев, ладонь, запястье. — Я никогда с мужчиной, — сказал Кирилл. — До тебя. — Я знаю. — Откуда? — По тому, как ты дергался. Как просил. Как смотрел. — Это плохо? — Что? — Что я никогда. — Нет, — Хван вытер его живот, грудь, ключицы. — Это хорошо. — Почему? — Потому что теперь я первый. Кирилл повернул голову, посмотрел на него. Хван вытирал ему шею, большим пальцем убрал каплю с подбородка. — Ты всегда хочешь быть первым? — спросил Кирилл. — В этом — да. — В чем еще? — Не знаю. Я думаю. Кирилл сел, опираясь на локти. Тело было расслабленным, движения — медленными, сонными. Посмотрел на диван, на пятна, которые они оставили. — У тебя диван дорогой, — сказал он. — Ничего. — Испортили. — Постирают. — Клининг? — Да. — Ты клининг вызываешь, чтобы пятна от спермы выводили? — У них есть прайс, — сказал Хван. — Я заплачу. Кирилл засмеялся — тихо, устало. Откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза. — Ром, — сказал он. — М? — Я не могу идти. Ноги не держат. — Никуда не пойдешь. Оставайся. Кирилл открыл глаза. Посмотрел на Хвана, на его лицо, на руки, которые держали полотенце, на член, который уже опал, но все еще был заметен. — У тебя есть вторая зубная щетка? — спросил Кирилл. — Нет. — А мне чем чистить? — Пальцем. — Фу. — Терпи. Хван встал, протянул руку. Кирилл взялся, поднялся, пошатнулся — Хван подхватил, придержал за поясницу. — Я серьезно, — сказал Кирилл. — Ноги ватные. — Это пройдет. Они пошли в ванную. Хван включил свет, открыл шкафчик, достал новую зубную щетку в упаковке — все-таки была. Протянул Кириллу. — А говорил, нет. — Забыл. — Врешь. — Вру, — согласился Хван. Они чистили зубы перед большим зеркалом. Хван смотрел на их отражение — крупный, темный, с тяжелыми плечами, и рядом тонкий, светлый, с торчащими во все стороны волосами. Кирилл поймал его взгляд, улыбнулся в щетку, показал язык. — Ты как ребенок, — сказал Хван. — А ты как папа. — Я не твой папа. — А кто? — Я твой парень. Который сейчас уложит тебя спать, потому что у тебя ноги ватные и ты завтра вставать в семь. — Я не встану. — Встанешь. — Не встану. — Встанешь, — Хван сплюнул, прополоскал рот. — Или я тебя подниму. — Так нечестно, — сказал Кирилл, вытирая лицо. — Ты всегда говоришь, что поднимешь. Я же легкий. Это не аргумент. — Аргумент. — Почему? — Потому что я сильнее. Кирилл хотел возразить, но не нашелся. Бросил полотенце в корзину, вышел из ванной. Хван следом. В спальне он включил ночник — мягкий приглушенный свет, поставил на тумбочку. Кирилл стоял у кровати, смотрел на постельное белье — темное, хлопковое, без рисунка. — Ложись, — сказал Хван. — А ты? — Я рядом. Кирилл забрался под одеяло, лег на спину, смотрел в потолок. Хван выключил верхний свет, лег рядом, на своей половине. Они лежали, не касаясь друг друга, смотрели в темноту. За окном шумел город, далеко, глухо, как морской прибой на низкой частоте. — Ром, — сказал Кирилл. — М? — У тебя из окна видно Москву-реку? — Да. — Покажешь завтра? — Покажу. — А Аделаида Викторовна когда вернется? — Завтра днем. Светлана Петровна привезет. — Она не будет ругаться, что я здесь ночевал? — Не будет. — А если будет? — Она собака, — сказал Хван. — Она не ругается. Она смотрит осуждающе. — А что хуже? — Осуждающий взгляд. Ругать можно перестать. Смотреть осуждающе можно вечно. Кирилл засмеялся в темноте. Повернулся на бок, лицом к Хвану. Хван чувствовал его дыхание на своей руке. — Спокойной ночи, — сказал Кирилл. — Спокойной ночи. Кирилл положил голову ему на плечо, руку на грудь. Хван лежал, не двигаясь, чувствуя тепло, вес, размеренное дыхание, которое становилось глубже, медленнее. За окном светили огни набережной, и в этой темноте, на двадцатом этаже, было тихо, как в кабине самолета над облаками. Хван закрыл глаза. И уснул.