Распад

      Усталость засела в костях, как арктический холод, так глубоко, что казалось, даже горячий чай с ромом не смог бы её выкурить. Она была моей новой магией — тяжёлым, неподъёмным заклятьем, которое висело на мне с утра до ночи. После восьми часов со шваброй в учебном центре мои плечи горели огнём, спина ныла тупой, навязчивой болью, а ступни в дешёвых туфлях покрывались кровавыми мозолями, которые я заклеивала пластырем, купленным на последние пенни. Я никогда не придавала особого значения вещам, но боже, как я грустила о той последней паре кроссовок, которую я убила в хлам во время войны.       Деньги заканчивались с пугающей скоростью. Вчера я обнаружила, что могу позволить себе либо хлеб, либо маргарин. Не оба сразу. Я выбрала хлеб. Сегодня утром я жевала его почти сухим, намазав остатками старого маргарина, который я выскребла из пластиковой упаковки, запивая водой из-под крана, которая пахла хлоркой, и думала, что через неделю, может быть, придётся выбирать между хлебом и оплатой комнаты. Я не хотела упасть в голодный обморок. И я не хотела ночевать под мостом вместе с бездомными. Хотя кто я, как не бездомная? Я живу мотеле. А мой дом детства давно продан, еще перед отъездом родителей в Австралию.       Именно в этот момент, возвращаясь в «Бристоль» с пустым желудком и полным отчаяния сердцем, я увидела объявление. Оно было приколото к грязной пробковой доске у входа в мотель, среди предложений купить подержанный телевизор и снять гараж. Яркая, розовая бумажка, кричащая неоновыми буквами, нарисованными кислотными маркерами: «КЛУБ «ЭКЛИПС». ТРЕБУЮТСЯ ДЕВУШКИ. ТАНЦЫ. ХОРОШАЯ ОПЛАТА. СВОБОДНЫЙ ГРАФИК».       Я замерла, будто меня ударили обездвиживающим заклятьем. «Хорошая оплата». Эти слова пульсировали в такт головной боли. Они были маяком в кромешной тьме моей реальности. Маяком, светившим прямо над пропастью.       Весь вечер я провела, сидя на краю кровати и глядя в грязное окно. Во мне боролись два человека. Гермиона Грейнджер, выпускница Хогвартса с отличием, кавалер Ордена Мерлина, которая знала цену своему достоинству. И Гермиона — голодная, затравленная тень, которая уже месяц ела холодные консервы и боялась заглядывать в пустой кошелёк.       К полуночи тень победила. Не триумфально, а с тихим, капитуляционным вздохом. У меня не было выбора. Вернее, выбор был между медленной голодной смертью на обочине и… этим.       Я вспоминала детство. До Хогвартса, до того, как я узнала, что я — ведьма. Мама водила меня на танцы. Балет, бальные танцы, даже немного джаз-модерна. Учительница, миссис Эйнсворт, говорила маме, что у меня «природная грация и дисциплина». Я любила танцевать. Любила чувство контроля над своим телом, точность движений, музыку, которая диктовала ритм. Потом пришло письмо из Хогвартса, и танцы остались в прошлом, как и многое другое из магловской жизни.       Сейчас эти воспоминания казались невероятно далёкими, почти чужими. Но навык… навык, должно быть, где-то остался. Зарытый под годами магии, войн и бумажной работы. Тело помнит, говорила миссис Эйнсворт. Тело никогда не забывает.       И она была права. Я вполне пристойно танцевала на Святочном балу во время Турнира трех волшебников. Виктор, по крайней мере, не жаловался.       Я встала, вышла на единственное относительно свободное место, между стеной и кроватью. Включила маленькое транзисторное радио, купленное когда-то за гроши на блошином рынке. Поймала какую-то станцию. Лёгкий джаз.       И я начала двигаться. Сначала неуверенно, скованно. Потом, по мере того как музыка проникала в сознание, тело начало вспоминать. Плие. Релеве. Простой поворот. Мои ноги, измученные и в мозолях, всё ещё знали позиции. Спина, ноющая от швабры, всё ещё помнила, как держать осанку. Я закрыла глаза и позволила памяти вести меня.       Это длилось недолго. Было темно, тесно, и я была ужасно истощена. Но в эти несколько минут я не была голодной уборщицей в мотеле для отбросов. Я была снова той девочкой в ярком купальнике, которая верила, что может станцевать если не «Лебединое озеро», то уж точно что-нибудь прекрасное.       Музыка сменилась на рекламу. Я открыла глаза. Вернулась в комнату номер семь. Но теперь во мне тлела крошечная, тлеющая искра чего-то, что не было отчаянием. Это была… возможность. Грязная, унизительная, отвратительная возможность. Но возможность выжить.              ***              «Эклипс» оказался не в самом худшем районе, что было почти разочарованием. Он выглядел респектабельно пошлым. Неоновая вывеска, розово-сиреневая, мигала с гипнотической регулярностью. Было только девять вечера, но у входа уже стояла очередь — мужчины в деловых костюмах, работяги, смеющиеся парочки... Я стояла в тени напротив почти час, наблюдая, как люди входят и выходят, слушая урывки громкой, ритмичной музыки.       Наконец я пересилила себя. Подошла не к главному входу, а к неприметной двери с табличкой «Служебный вход». Постучала. Мне открыл здоровенный лысый охранник с татуировками, которого я позже узнала как Бульдога - неплохого мужика, хоть и с явно темным прошлым. Впрочем, про его прошлое было мало что известно, в это месте было не принято спрашивать о прошлом. И мне это нравилось. Бульдог, как потом выяснилось, был отморозком. У него не было тормозов, вообще, он не боялся никого, зато девочек всегда прикрывал с какой-то даже трогательной заботой. Он мне нравился.       — Чего? — буркнул он.       — Мне… Насчёт работы.       Он окинул меня оценивающим взглядом, потом отступил, пропуская внутрь.       — Лестница наверх. Кабинет направо.       Лестница была тёмной, липкой под ногами. Наверху — длинный коридор, освещённый тусклыми лампами. Я постучала в единственную дверь.       — Войди! — прогремел голос изнутри.       Кабинет босса, Рика, был именно таким, каким я его и представляла: небольшое, душное помещение без окон, заваленное бумагами, с сизой завесой сигарного дыма в воздухе. Сам Рик сидел за массивным столом. Он был крупным мужчиной, лет пятидесяти, с лицом боксёра, вышедшего в тираж — сломанный нос, тяжёлая челюсть, маленькие, проницательные глаза. Он смотрел на меня поверх очков для чтения, которые совершенно не подходили к его внешности.       — Ну? — сказал он тем же тоном, каким Бульдог сказал «Чего?».       — Я по поводу работы танцовщицей, — произнесла я. Голос, к моему удивлению, не дрогнул.       — Опыт?       — Нет.       — Возраст?       — Двадцать четыре.       — Фигура?       Я с недоумением посмотрела на него и указала на себя руками.       Он, наконец, отложил бумаги, снял очки и жестом велел мне подойти ближе. Я сделала несколько шагов, остановившись перед его столом.       — Встань там, — он кивнул на свободное пространство. — И сними всё.       Это не было сказано с похотливой интонацией. Это была инструкция. Сухая, деловая. Как если бы он попросил меня распаковать товар для осмотра.       Внутри всё сжалось в ледяной ком. Но я подчинилась. Сделала шаг вперёд. Мои пальцы нашли молнию на моем потрепанном сером платье. Движение было медленным, почти ритуальным. Шипение молнии разрезало тишину. Я стянула платье с плеч, позволила ему упасть на пол клубящейся серой лужей. Осталась в простом белом хлопковом бюстгальтере и трусиках — практичном, дешёвом белье, купленном когда-то в упаковке по три штуки в супермаркете.       — Всё, — сказал Рик. Его взгляд скользнул по мне, быстрый и оценивающий. — И трусы тоже.       Что-то во мне оборвалось. Какая-то последняя, тончайшая нить, которая ещё связывала меня с понятием приватности, стыда, личных границ. Я стояла, чувствуя, как по моей коже, от шеи до щиколоток, пробегает волна мурашек. Воздух в комнате казался ледяным.       Я завела руки за спину, нащупала застежку бюстгальтера, расстегнула ее. И скинула бюстгальтер на пол.       Я засунула большие пальцы под резинку трусиков. Ткань была тонкой, поношенной. Я стянула их вниз, ступила из них. И осталась стоять. Совершенно обнажённая. Под холодным, иссушающим взглядом этого незнакомца. Я не прикрывалась. Не скрещивала руки на груди. Я просто стояла, глядя куда-то в пространство над его головой, чувствуя, как стыд переполняет меня, но не позволяя ему проявиться в дрожи или слезах.       Рик молча смотрел. Его глаза скользили по моим плечам, по линии ключиц, задерживались на груди. Мой третий размер, который даже истощение не смогло полностью сожрать, теперь казался мне ужасно уязвимым. Скользили вниз, по животу, по бёдрам, по длинным ногам. Это был не взгляд желания. Это был взгляд оценщика. Он смотрел, как смотрят на лошадь перед покупкой: на состояние мышц, на костяк, на потенциал.       — Повернись, — сказал он, наконец.       Я повернулась. Медленно. Чувствуя, как его взгляд скользит по моей спине, по ягодицам, по задней поверхности ног. Я завершила оборот, снова лицом к нему.       — Теперь посмотри на меня, — его голос был тише, но твёрже. — Прямо в глаза.       Я опустила взгляд. Увидела его лицо. Каменное. И его глаза. Они были самого обычного серого цвета, но в них была такая концентрация, такая пронзительная ясность, что мне стало не по себе.       — Ты стыдишься, — констатировал он. — Это видно. По тому, как ты дышишь. По тому, как ты избегаешь моего взгляда. По всему.       Я молчала. Что я могла сказать?       — Стыд — это товар, девочка, — продолжил он, закуривая сигару. Дым заклубился в воздухе. — Но только если он настоящий. Наигранный стыд — дерьмо. Его видно за километр. А вот настоящий… настоящий стыд — это как дорогой коньяк. Его ценят знатоки. — Он сделал паузу, выпустил струю дыма. — Я покупаю не тело. Тел тут, как грязи. Я покупаю историю. А у тебя на лице написана целая книга. Ты не отсюда. Ты падаешь. И ты это знаешь. Вот это — твой козырь. Ты сможешь?       — Я… не знаю, — честно сказала я.       — Ты будешь танцевать не для того, чтобы возбудить. Ты будешь танцевать, чтобы унизить. Себя. Их. Весь этот дерьмовый мир. Ты будешь смотреть на них сверху вниз, даже стоя на коленях. Ты будешь отдавать своё тело, но не свою душу. Потому что твоя душа, похоже, и так уже где-то далеко. Понимаешь меня?       Я кивнула. Я понимала. Смутно. Но что-то в его словах отозвалось во мне. Глубокая, скрытая, холодная ярость. Ненависть ко всему: к этой комнате, к нему, к себе, к миру, который довёл меня до этого. Да. Я понимала.       — Можешь одеваться, — сказал он, снова уткнувшись в бумаги. — Начинаешь завтра. Первый сет в девять. Пятнадцать минут. Процент с бара плюс чаевые. Приваты — отдельно, обсудим. Вот аванс. Типа, подъемные.       Он швырнул на край стола пачку банкнот.       — И ради бога, купи себе что-нибудь поесть. Калорийное. Тебе завтра выступать. Вот, — он достал из-под стола завёрнутый в пленку бутерброд. — Ты выглядишь как смерть. Не надо, чтобы мои девушки падали в голодные обмороки.       Я наклонилась, подняла платье. Оделась, не глядя на него. Потом взяла деньги и бутерброд. Банкноты были тёплыми, слегка влажными. Они пахли табаком, старыми деньгами и чем-то ещё — властью, что ли. Или пороком. Бутерброд был тяжёлым, сытным.       — Спасибо, — прошептала я.       — Не за что. Просто не облажайся. Выходишь под каким именем?       — Гермиона.       Он хмыкнул.       — Подходит. Комната девочек внизу. Будь здесь в восемь.       Я вышла. Спустилась по лестнице. Музыка из главного зала билась в стены, но до меня доносилась лишь глухая, пульсирующая дробь. Я вышла через чёрный ход на улицу. Ночь была прохладной. Я прислонилась к грубой кирпичной стене и развернула бутерброд. Ветчина, сыр, свежий хрустящий хлеб, немного горчицы. Я откусила. И застонала. Непроизвольно. От простого, животного удовольствия. От вкуса еды. Настоящей еды.       Я стояла у чёрного входа в стрип-клуб, жуя бутерброд, сжимая в кулаке мятые банкноты, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были не слёзы горя. Это были слёзы абсурдного, чудовищного облегчения. Я только что полностью разделась перед незнакомым мужчиной. И он дал мне денег и бутерброд. И этого, чёрт возьми, было достаточно.              ***              Гримёрка в «Эклипсе» называлась «комнатой для девочек». Это была тесная, прокуренная каморка с ярким, безжалостным светом вокруг зеркал и запахом, который я вскоре выучила наизусть: лак для волос, сигаретный дым, дешёвый парфюм, женский пот и легкая нота безысходности.       В первый вечер там было три девушки. Кэнди — блондинка с неестественно пухлыми губами и циничными глазами, которая наносила блёстки на свои искусственные ногти. Жасмин — темнокожая красавица с телом, выточенным, казалось, из тёмного мрамора, которая сидела в шпагате у станка, игнорируя всех. И Руби — рыжая, веснушчатая, с грустными глазами, которая курила у открытого окна.       — О, новенькая, — сказала Кэнди. — Как звать?       — Гермиона.       — О, Боже, серьёзно? — она, наконец, подняла на меня взгляд. — Ну, окей. Я Кэнди. Главное правило — не ссы на сцене. В прямом и переносном смысле. Рик этого не любит.       Мне выдали «костюм». Если это можно было так назвать. Два микроскопических треугольника из чёрного кружева с липучками сзади и стразами точно на сосках. И стринги из той же ткани. И пара сетчатых чулок с подвязками. Надевая это, я чувствовала себя не человеком, а манекеном, которого готовят к какому-то непонятному, похабному ритуалу.       Когда подошла моя очередь, Руби подтолкнула меня к занавесу.       — Удачи, новенькая. Просто представь, что они — мешки с картошкой.       Я вышла на сцену. Свет софитов ударил в глаза, ослепив. Музыка — какой-то агрессивный техно-бит — врезалась в грудную клетку, заставляя сердце бешено колотиться. Я стояла не в силах пошевелиться. В темноте зала я различала лишь смутные силуэты, светящиеся кончики сигарет, отблески в стеклянных бокалах.       «Двигайся, чёрт тебя дери!» — прошипел из-за кулис чей-то голос.       И я задвигалась. Не как стриптизёрша. А как та девочка на уроках танцев. Первое движение было простым плие. Потом релеве. Потом я сделала небольшой поворот, скользнула к пилону. Моё тело, несмотря на истощение, помнило. Оно помнило растяжку, позиции, координацию. Я обвила пилон руками, попыталась сделать простой вис. Мышцы дрогнули, но выдержали. Я сползла вниз, сделала волнообразное движение от плеч к бёдрам.       Я не улыбалась. Не делала соблазнительных взглядов. Моё лицо было маской. Каменной, отстранённой. Я смотрела в темноту зала, но не видела людей. Я видела своё отражение в огромном зеркале за барной стойкой — полуголую женщину в блёстках и сетчатых чулках, выполняющую странный, почти механический танец.       Потом пришло время раздеваться. Музыка нарастала. Я дотронулась до липучки. Первый треугольник упал. Холодный воздух коснулся соска. Я почувствовала, как по залу пробежал шёпот. Я продолжила. Отцепила второй треугольник. Осталась в одних стрингах и чулках. Я подошла к краю сцены, повернулась спиной к залу, посмотрела на себя в зеркало. Видела свои карие глаза, огромные на бледном лице. Видела, как мои каштановые волосы, распущенные по совету Кэнди, падают на обнажённые плечи.       Последнее движение. Я просунула большие пальцы за резинку стрингов. Задержалась на секунду. Сердце замерло. Потом стянула их вниз, сделала шаг вперёд. И осталась стоять. Полностью обнажённая. Под ярким, безжалостным светом. Перед десятками невидимых глаз.       Тишина. Потом — взрыв аплодисментов. Не диких, не похотливых, на удивление. А… заинтригованных.       Я быстро подобрала свою одежду с пола и убежала за кулисы. Там я прислонилась к холодной стене, дрожа, как в лихорадке. Из груди вырывались короткие, прерывистые всхлипы. Слёз не было. Был только адреналин, жгучий и горький.       Кэнди, проходя мимо, свистнула.       — Ну ты даёшь, Ледяная Королева. Я такую тему в жизни не открутила бы. Но работает. Охрененно работает.       Позже, когда я переодевалась в свой обычную одежду, ко мне подошёл Бульдог и сунул в руку несколько смятых банкнот.       — От типа у первого столика. Сказал, передать «той, которая смотрела сквозь него».       Я взяла деньги. Их было больше, чем мой аванс.       В ту ночь, вернувшись в «Бристоль», я снова сидела на кровати и пересчитывала деньги. Их хватало на месяц аренды, на еду, даже на новую пару туфель, которые не будут натирать ноги в кровь. Я спрятала их, легла и уставилась в потолок.       Что я чувствовала? Не стыд. Не триумф. Пустоту. Но пустоту особенную. Как будто внутри меня выжгли всё лишнее — надежды, иллюзии, моральные принципы. Оставили только холодный, чистый расчёт и странное, отстранённое любопытство.       Я сделала это. Я пережила это. И мне за это заплатили. Хорошо заплатили.       Я закрыла глаза. Завтра нужно будет прийти пораньше и придумать новый танец. Что-то с пилоном. Использовать свою растяжку. «Ледяная Королева». Да, это могло стать моей маской. Моей защитой. Моим товаром.       Первая цена была уплачена. Я продала своё обнажённое тело и свой стыд. И, к своему собственному ужасу, обнаружила, что в этом новом, грязном уравнении есть своя, извращённая справедливость. Здесь всё было просто. Ты даёшь — тебе платят. Никаких скрытых смыслов, никаких обид, никаких комплексов неполноценности. Просто сделка.       И в этой простоте было что-то почти… успокаивающее.