Распад

      Первые недели в «Эклипсе» прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Я функционировала на автопилоте: проснуться в своей каморке в «Бристоле», съесть что-нибудь дешёвое, но уже не отчаянно скудное, прийти в клуб задолго до открытия, потратить несколько изнурительных часов на тренировку у пилона под пристальным взглядом Сэм, бывшей звезды стриптиза, а теперь — жесткого, но беспристрастного инструктора. Вечером переодеться в своё блестящее ничто, выйти на сцену, отключить сознание, танцевать, раздеваться, уйти со сцены, получить деньги, переодеться обратно в серое платье, вернуться в мотель, пересчитать деньги, снова съесть что-нибудь, лечь спать. Цикл повторялся, как заевшая пластинка. Стыд и отчаяние никуда не делись, они просто притупились, стали фоновым шумом, таким же привычным, как гул холодильника или запах сырости в комнате.       Дневные тренировки были для меня откровением и одновременно адом. Пустой, пахнущий дезинфекцией и вчерашним дымом зал «Эклипса» при свете дня казался жалким и унылым. Здесь не было магии иллюзорного праздника, только холодный металл пилонов и липкий от пота пол. Сэм, женщина лет сорока пяти с телом гимнастки и лицом, на котором усталость и цинизм высекли неизгладимые морщины, не делала поблажек. Она не спрашивала о прошлом. Её интересовало только настоящее: сила хвата, гибкость, выносливость, способность терпеть боль.       — Не думай о красоте, думай о физике, — хрипло говорила она прокуренным голосом, наблюдая, как я в очередной раз соскальзываю с пилона, обдирая кожу на внутренней стороне бедра. — Твоё тело — это рычаг, а пилон — точка опоры. Плечо, бедро, колено. Всё должно работать как часы. Или ты упадёшь на публике. А этого никто не любит.       Боль была постоянным спутником. Синяки на бёдрах и икрах, ссадины, ноющие мышцы рук и кора. Но в этой боли была странная, медитативная ясность. Она была проста и измерима. Это была не душевная агония, а задача по механике: нужно укрепить эту мышцу, растянуть эту связку, преодолеть этот болевой порог. Я изучала движения, как когда-то изучала руны: разбивая сложные трюки на составные части, повторяя их снова и снова, пока тело не начинало подчиняться автоматически. Сэм, несмотря на внешнюю суровость, оказалась талантливым педагогом. Она видела слабые места и знала, как их исправить.       — У тебя хорошая база, — как-то раз бросила она, наблюдая, как я после десятой попытки наконец-то делаю чистое вращение вокруг пилона с отрывом ног. — Баланс, координация. Видно, что ты раньше занималась чем-то серьёзным. Балет? Гимнастика?       — Танцами, — коротко ответила я, сползая на пол и обхватывая дрожащие руки.       — Ну, вот и используй. Твоя «Ледяная Королева» — это хорошо для начала. Но одного взгляда свысока мало. Нужно шоу. Зрелище. Они должны видеть не просто голую бабу, а то, чего они сами никогда не смогут. Силу. Контроль. — Она присела рядом со мной, её глаза, цвета мокрого асфальта, изучали меня. — Ты можешь быть не просто стриптизёршей. Ты можешь быть… акробаткой порока. Это продаётся дороже.       Её слова засели у меня в голове. «Акробатка порока». Я начала придумывать номера не просто как последовательность раздеваний, а как маленькие перфомансы. Я брала медленную, мрачную музыку и строила вокруг неё историю падения, выраженную не в словах, а в движениях. Первоначальная строгость поз, напоминавших балетные, постепенное разрушение этой строгости, сложные, почти отчаянные поддержки на пилоне, символизирующие борьбу, и наконец — полная, статичная обнажённость как точка капитуляции. Я тренировала не только тело, но и этот образ, этот внутренний стержень отстранённости. Я училась падать на сцене так, чтобы это выглядело как контролируемое, элегантное низвержение.       «Ледяная Королева», как меня назвали, стала своего рода локальной достопримечательностью. Я не была самой красивой, я не обладала самым идеальным телом. Но у меня была «тема». Я танцевала не с хищной грацией Жасмин и не с вызывающей игривостью Кэнди. Я танцевала с отстранённостью патологоанатома, проводящего вскрытие. Мои движения были отточенными, чёткими, почти академичными. Я использовала растяжку, остатки балетной выучки, сложные поддержки у пилона, которые теперь давались легче, благодаря синякам и мозолям, заработанным под присмотром Сэм. Я смотрела на публику, но не видела её. Мой взгляд всегда был направлен внутрь или сквозь них.       И это сводило их с ума. Мужчины в зале воспринимали мой холод как вызов. Они аплодировали не столько моему телу, сколько моей дерзости — дерзости смотреть на них с таким презрением, будучи полностью обнажённой. Мои чаевые росли. Бульдог начал приносить для меня отдельный конверт после каждого сета. «Для Ледяной Королевы», — говорил он с усмешкой, но в его глазах читалось некое подобие уважения — к выносливости, к дисциплине, к тому, что я превращала свой стриптиз в нечто большее, чем просто тряску задницей под дешёвый техно. Даже Сэм как-то раз, проходя мимо после моего вечернего выступления, коротко кивнула: «Недурно. Видно, что работала». Это было для нее высшей похвалой.       Но публичных выступлений было недостаточно. Денег хватало на жизнь, но не на то, чтобы выбраться из этой трясины. Я стала нормально питаться. Но я по-прежнему жила в «Бристоле», по-прежнему часто носила старое серое платье. Только сменила обувь, с наслаждением выбросив неудобные туфли в урну по дороге в клуб. И Рик это видел.       Однажды вечером, после моего сета, он позвал меня в свой кабинет. Сигарный дым, как всегда, висел в воздухе густой сизой пеленой.       — Садись, Гермиона, — сказал он, указывая на стул.       Я села, стараясь не ёрзать. На мне был халат поверх сценического «костюма» — я ещё не успела переодеться.       — Идут дела? — спросил он, не глядя на меня, перебирая какие-то счета.       — Всё в порядке, — ответила я нейтрально.       — Чаевые получаешь?       — Да.       — Но тебе нужно больше.       Это был не вопрос. Констатация. Я молчала.       Он наконец поднял на меня глаза.       — Публичные выступления — это хлеб. Приватные танцы — это масло. А есть вещи и посерьёзнее масла. Поняла?       Я поняла. Я всегда всё понимала с полуслова.       — Приватные танцы… — начала я, чувствуя, как в горле пересыхает.       — Отдельная комната. Один клиент. Ты танцуешь для него. Ближе. Без всей этой… ледяной мишуры. Ну, или с ней, если он такого хочет. Плата в пять раз больше, чем за сет на сцене. Чаевые — по договорённости.       В пять раз больше. Цифра отпечаталась у меня в мозгу. С такими деньгами я могла бы снять нормальную комнату, или даже квартиру. Купить новую одежду. Накопить.       — Что именно от меня требуется? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Рик усмехнулся, обнажая жёлтые от табака зубы.       — Требуется танцевать, девочка. А что будет после танца… это между тобой и клиентом. Клуб в это не вмешивается. Мы только предоставляем помещение. Охрану, на случай… неприятностей. И берём процент за аренду.       Он назвал сумму. Процент был высоким, но даже после его вычета оставалось очень, очень много.       — Я подумаю, — выдохнула я.       — Думай быстрее. У тебя уже есть поклонники. Один джентльмен спрашивал. Готов платить хорошо. Очень хорошо.       Он вложил в эти слова такой смысл, что мне стало дурно. Но я кивнула и вышла.       В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок, на трещины, которые уже знала наизусть. Приватный танец. Это означало быть наедине. Без защиты сцены, без дистанции, без возможности смотреть в пустоту. Это означало почувствовать на себе чужой взгляд вблизи. Чужое дыхание.       Но деньги… Деньги были реальными. Осязаемыми. Они могли изменить всё.       На следующий день я сказала Рику «да».              ***              Мой первый приватный клиент оказался не тем «джентльменом», о котором говорил Рик. Это был кто-то другой. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом, но не кричащем костюме, с коротко стриженными седыми волосами и усталым, умным лицом. Он представился как «мистер Смит». Очевидно, псевдоним.       Комната для приватных танцев была крошечной, похожей на гостиничный номер низкого пошиба: диван, низкий столик, тусклая лампа, зеркало на всю стену. Воздух пах освежителем.       — Мисс Гермиона, — сказал он, когда я вошла. Я была в своём стандартном сценическом наряде. — Меня заинтриговало ваше… выступление.       Он говорил тихо, вежливо. В его глазах не было похоти. Было скорее… любопытство.       — Спасибо, — пробормотала я, не зная, что ещё сказать.       — Не могли бы вы станцевать для меня? Как на сцене. Только… ближе.       Я кивнула. Включила портативный проигрыватель, который стоял в углу. Зазвучала та же музыка, под которую я обычно танцевала — мрачный, медленный индастриал.       Я начала двигаться. Сначала робко, чувствуя, как его взгляд скользит по моей коже, как физическое прикосновение. Но постепенно, поддавшись ритму и знакомым движениям, я вошла в привычное состояние отстранённости. Я танцевала для зеркала. Для себя. А он был просто тенью в комнате. Я отдавалась ритму. Вспоминала детские уроки танцев. Бал в Хогвартсе. Финальную битву.       Я раздевалась в той же последовательности: сначала верх, потом стринги. Когда я осталась полностью обнажённой, я не остановилась. Продолжила танец, чувствуя, как воздух комнаты ласкает кожу, как его взгляд следует за каждым изгибом моего тела.       Танец закончился. Я стояла перед ним, дыша чуть учащённо, глядя в пол. Тишина повисла в комнате, густая и неловкая.       — Удивительно, — наконец произнёс он. Его голос был задумчивым. — Вы… как будто вообще не здесь. Как будто ваше тело здесь, а вы — нет.       Я ничего не ответила, лишь пожала плечами.       Он встал, подошёл к столику, достал толстый конверт и положил его на столешницу.       — Благодарю вас, — сказал он. И ушел.       Я стояла, дрожа, глядя на конверт. Потом подошла, взяла его. Он был тяжёлым. Я засунула его в карман халата, который надела поверх голого тела и вышла.       В раздевалке я вскрыла конверт. Внутри лежала пачка банкнот, намного толще, чем я ожидала. И маленькая, изящная визитка. На ней не было имени. Только номер телефона.       Я разорвала визитку на мелкие кусочки и смыла в унитаз. Деньги убрала в старую бисерную сумочку. Удобно. Надежно. Из-за наложенных чар ни один магл не обратит на нее внимания и не подумает украсть. Моё сердце колотилось. Не от страха. От странного, головокружительного ощущения. Этот человек заплатил мне за моё отчуждение. За мою подлинность. За то, что я была настоящей в своём падении.       Это было отвратительно. Но это работало.              ***              Этот клиент был другим.       Он вошёл в приватную комнату, и воздух сразу же пропитался густым, удушливым ароматом дорогого, но слишком щедро налитого одеколона, смешанным с тяжёлым запахом алкоголя. Молодой, с наглым, расплывшимся от выпивки лицом. Он не стал осматриваться, просто грузно плюхнулся на диван, развалился и уставился на меня жадным, налитым кровью взглядом, который скользнул по моему полуобнажённому телу как по меню.       — Ну, Королева, развлекай, — буркнул он хрипло. — И хватит этой твоей ледяной мины. Я плачу за то, чтобы лёд таял. Поняла?       Я кивнула, включая портативный проигрыватель. Моя стандартная, медленная, мрачная музыка заполнила комнату. Я начала двигаться, пытаясь войти в привычное состояние отстранённости, в образ «Ледяной Королевы». Но он тут же разрушил его.       — Ближе! — рявкнул он. — Нихрена не видно. Подойди!       Я сделала шаг. Его рука тут же потянулась и схватила меня за бедро. Пальцы впились в кожу, не больно, но властно, оставляя липкие отпечатки. Я инстинктивно отпрянула.       — Эй, я плачу не за воздух! — голос его стал громче, в нём зазвучала раздражённая, пьяная угроза. — Танцуешь, значит, будь добра, контактируй. Я за это отвалил.       Я замерла. Мой разум, всегда готовый к анализу, мгновенно взвесил варианты. Я могла отказаться. Сказать «нет». В «Эклипсе» были правила, была охрана – Бульдог и пара здоровых парней у входа. Рик, при всей своей циничности, не терпел открытого насилия в стенах клуба – это было плохо для бизнеса. Если бы этот пьяный ублюдок попытался принудить меня силой, достаточно было крикнуть. Но… тогда денег я не получу. Конверт, лежащий на столике, был толстым. Очень толстым. А я пришла сюда за деньгами. За выживанием. «Ледяная Королева» на сцене приносила достаточно, чтобы не умереть с голоду. Но этого «достаточно» не хватало, чтобы выбраться из этого вечного страха перед завтрашним днём. Приватные танцы уже были шагом за грань. Но это… то, что он явно хотел… это была уже другая грань. Если я позволю, я перестану быть просто танцовщицей. Я стану шлюхой. Той, кого трахают за деньги. Это слово, грубое и окончательное, прозвучало у меня в голове. Но разве я уже не шлюха? Разве я, стоящая здесь голая перед незнакомцем, не продаю своё тело? Пусть пока только для взгляда. Но суть-то одна. Гордость? Какая гордость могла остаться у женщины, которая мыла полы в магловском колледже и ела холодные бобы из банки в комнате дешевого мотеля? Та Гермиона Грейнджер, что дорожила своей чистотой и принципами, умерла где-то между кабинетом Рика и липкими столиками «У Джека». Осталась только оболочка с инстинктом выживания. И этот инстинкт сейчас шептал: «Деньги. Безопасность. Шанс». Это был просто… следующий логичный шаг в моём падении. Ещё одна ступенька вниз. Но на этой ступеньке лежала пачка банкнот.       Я выдохнула. Взгляд мой снова стал пустым, но теперь это была пустота капитуляции. Я продолжила танец, позволив его рукам оставаться на моём теле. Его прикосновения были грубыми, исследующими, лишёнными какого-либо намёка на чувственность. Он мял мои бёдра, хватал за талию, проводил ладонью по животу. Каждое касание было вторжением в моё личное пространство. Я двигалась механически, раздеваясь под его жадным взглядом. Когда я сняла последнюю деталь одежды, он жестом велел мне подойти и встать прямо перед ним.       — Шире, — просипел он, кивнув на мои ноги.       Я раздвинула их. Он сидел, его дыхание стало тяжёлым, свистящим, глаза прилипли к тому месту, которое я теперь выставляла напоказ. В его взгляде не было восхищения. Была животная, пьяная оценка.       — Ложись на диван.       Я посмотрела на конверт. Плата уже внесена. Я медленно легла на прохладную кожу дивана, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. «Это просто физический акт, — твердила я себе. — Механика. Как тренировка у пилона. Только иная».       Он был на мне почти сразу. Не было поцелуев, не было ласк, не было ни секунды на подготовку. Он расстегнул ширинку, освободил себя и, даже не сняв брюки до конца, грубо раздвинул мои ноги и вошёл.       Боль. Резкая, неожиданная. Несмотря на мою внутреннюю готовность, тело не было готово. Оно было сухим, не возбуждённым, только напряжённым от страха и отвращения. Он был внутри, и это ощущение было чуждым, грубым, насильственным. Не так, как с Роном. С Роном это всегда было немного неловким, иногда спешным, но никогда не было таким механическим вторжением. Его тело, тяжелое и пропахшее алкогольным потом, придавило меня к дивану. Его горячее дыхание било мне в щеку. Я лежала и смотрела в потолок, на дешёвую люстру с пыльными стеклянными подвесками. Я начала считать их. Одна, две, три, четыре… Мой разум цеплялся за этот абсурдный счёт, как за спасательный круг, пытаясь отплыть подальше от того, что происходило с моим телом. Его движения были быстрыми, порывистыми, лишёнными какого-либо ритма. Я чувствовала каждое грубое трение внутри себя, каждый толчок, отдававшийся глухой болью внизу живота. Стыд обжигал изнутри, смешиваясь с физическим дискомфортом. Это было унизительно. Это было мерзко. Но самое странное было в том, что где-то на задворках сознания я отмечала про себя: «Вот и всё. Свершилось. Теперь ты официально шлюха. Точка невозврата пройдена». И в этой констатации была своя, чудовищная ясность. Больше не нужно было гадать, на что я готова. Я узнала. На все.       Он кончил довольно быстро, с хриплым, коротким стоном, сделав несколько последних, резких толчков. Он замер на мгновение, всей тяжестью навалившись на меня, потом откатился, поднялся и начал не глядя натягивать брюки, поправлять рубашку.       — Неплохо, — бросил он через плечо, его голос снова стал наглым и глумливым. — Холодная, как и обещали. Настоящая ледышка.       Он ушёл, хлопнув дверью.       Я осталась лежать на диване. Тепло и липкость его спермы внутри меня стали вдруг самым отчётливым ощущением в мире. Физическим свидетельством того, что только что произошло. Я медленно поднялась. Что-то тёплое вытекало по внутренней стороне моего бедра. Я дошла до крошечной примыкающей ванной, включила душ. Струи воды были прохладными. Я взяла мочалку и начала скрести кожу, особенно там, где он касался, где остались следы его пальцев. Я терла, пока кожа не покраснела, но чувство грязи, отвратительное, въедливое, не смывалось. Оно было не на коже. Оно было внутри. В той новой, только что открывшейся части меня, которая теперь знала цену своему телу.       Когда я вышла, дрожа от холода и шока, на столе всё так же лежал тот самый конверт. Я подошла, взяла его в руки. Я разорвала его. Денег там было ещё больше, чем в обычно. Значительно больше. Я пересчитала их дрожащими пальцами. Сумма за этот один вечер покрывала бы мои скудные расходы на месяц.       Я оделась, вышла в коридор. Я шла по нему, и внутри была пустота. Но не та спасительная пустота отстранённости, а пустота после взрыва. Что-то рухнуло, и осталась только ровная, безжизненная равнина. Я стала шлюхой. И мир не перевернулся. Солнце не померкло. Просто я теперь знала, что моё тело может принести ещё больше денег. И это знание было одновременно отвратительным и… практичным. Оно было следующим пунктом в моём чёрном бизнес-плане по выживанию. Следующий клиент, следующий приват, возможно, будет не таким отталкивающим. А может, будет ещё хуже. Но теперь я знала, что могу это пережить. За определённую плату. И в этом, возможно, и заключался мой новый, уродливый вид силы. Силы полностью сломанного, но всё ещё, каким-то чудом, функционирующего механизма.       В раздевалке я не плакала. Я сидела перед зеркалом, глядя на своё отражение — на бледное лицо, на пустые глаза — и думала. Думала о деньгах. О том, что теперь у меня их достаточно, чтобы уйти из «Бристоля». Снять маленькую, но квартиру. Купить одежду. Нормальную еду.       Цена была ужасной. Но выгода… выгода была реальной. В этой извращенной арифметике моё тело стало просто переменной. Инструментом. Как швабра, которой я мыла полы. Только гораздо более прибыльным.              ***              Следующий клиент был не похож на тех, кто обычно заказывал приват со мной. Пожилой, в безупречном костюме, с глазами, полными какой-то своей печали. Когда я вошла в обычном сценическом «костюме» — двух треугольниках чёрного кружева и стрингах, он не сделал ни единого движения. Просто сидел и смотрел.       Музыка заиграла. Я начала свой стандартный, медленный танец с пилоном. Движения были отточенными, бесстрастными. Я подошла к нему, сделала поворот спиной, мои пальцы нашли липучку. Первый треугольник упал на пол с едва слышным шорохом. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи. Я уже собиралась повторить движение со второй частью лифа, когда его спокойный голос остановил меня.       — Довольно, «Ледяная Королева». Остановите музыку, пожалуйста. И садитесь. Оставайтесь как есть.       Я замерла, затем машинально наклонилась, подняла с пола кружевной треугольник, но не стала его надевать. Я выключила проигрыватель и села на стул, чувствуя себя нелепо с одной обнажённой грудью. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к моему лицу. На столе лежал обычный толстый конверт — аванс.       — Мне сегодня не нужен танец, — сказал он тихо. — Мне нужен рассказ. Расскажите мне историю. Можно не вашу. Выдумайте. Историю о том, как светлая и умная девушка падает с высоты… в такое место. Почему это происходит? Как это чувствуется изнутри?       Это было странно и даже более интимно, чем если бы он потребовал танца или секса. Танцуя, я могла отстраниться. Сейчас я сидела напротив него полуобнажённая, и он требовал доступа не к телу, а к внутреннему миру. Но деньги уже лежали на столе. Если платят за выдумку, что ж... Все имеет цену.       Я откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, машинально прикрываясь. Мой голос прозвучал тихо и ровно, без эмоций, как будто я читала отчёт.       Я начала. Сочинила на ходу историю о девушке, выросшей в хорошей семье. О школе, где ценили ее ум, о блестящих перспективах. Потом — о человеке, который казался якорем, а оказался камнем на шее. О медленном отравлении ревностью и непониманием. О том, как родня этого человека, влиятельная и сплочённая, отвернулась, а вслед за ней — и весь её мир. О работе, которую отняли под благовидным предлогом. О холодных ночах в дешёвых комнатах, где отчаяние пахнет сыростью и чужим потом. О гордости, которая в конце концов оказалась дешевле куска хлеба. Я вплетала обрывки собственных ощущений — леденящую пустоту после ссор, унижение от взглядов бывших коллег, ползучее, липкое бессилие, когда ты понимаешь, что выхода нет. Говорила, глядя куда-то в пространство над его плечом.       Он слушал, не перебивая, не двигаясь. Его печальные глаза казались бездонными. Когда я закончила, он медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло нечто вроде горького признания — не моей истории, а какой-то своей, общей для всех падений истины.       — Благодарю вас, — сказал он тихо. — Очень убедительно и… узнаваемо в своей основе.       Он встал, поправил пиджак и вышел, не оглянувшись, оставив конверт на столе. Деньги были моими. Я осталась сидеть одна в тишине, с обнажённой грудью и странной тяжестью внутри.       И снова это чувство — будто меня обокрали ещё глубже, чем обычно. Он купил не тело и даже не просто историю. Он купил атмосферу моего падения, её эмоциональный ландшафт, упакованный в вымышленную оболочку. Продавать выдумку, приправленную щепоткой своей подлинной агонии, оказалось болезненнее, чем просто раздвинуть ноги. Потому что это касалось того, что оставалось «мной», даже когда тело было уже не моим. И я только что поставила ценник и на это.       Я медленно надела снятую часть лифа, ощущая, как кружево прилипает к коже. Взяла конверт и пошла готовиться к следующему клиенту. Список того, что я не готова была продать, таял на глазах. Тело, история, эмоциональные переживания от этой истории… Казалось, не осталось ничего, что нельзя было бы обменять на эти хрустящие, пахнущие чужими руками банкноты. И в этом осознании была своя, леденящая, окончательная свобода.              ***              Со временем клиенты пошли потоком. Рик, видя успех, начал рекламировать «Ледяную Королеву» для приватных встреч как эксклюзив. Цены росли. Я выработала систему.       Были клиенты, которым нужен был просто танец и возможность прикоснуться. С ними я вела себя пассивно, позволяла делать то, что они хотят, оставаясь внутри своей ледяной скорлупы.       Были те, которые хотели секса. Я научилась отключаться. Концентрироваться на деталях: на узоре обоев, на звуке кондиционера, на собственном дыхании. Моё тело выполняло работу, а я наблюдала за этим со стороны.       Были и странные. Им нужны были разговоры, фантазии, ролевые игры. Я научилась давать им то, что они хотят. Играть роль жертвы, грешницы, недоступной богини, которая пала…       Я завела тетрадь, дневник наблюдений. Как у учёного, изучающего новый, отвратительный вид.       «Клиент тип «А»: средних лет, деловой. Платит за отстранённость. Ценит подлинность. Не трогать без разрешения. Чаевые высокие».       «Клиент тип «Б»: молодой, агрессивный. Платит за доминирование. Грубый. Требует установки чётких границ. Оплату брать вперед, сразу передавать охране».       «Клиент тип «В»: пожилой, одинокий. Платит за иллюзию близости. Слушать, вникать, соглашаться, говорить общими фразами»…       Я анализировала, систематизировала, оптимизировала. Мой ум, когда-то занятый магическими практиками, теперь был направлен на максимизацию прибыли от моего собственного унижения. Я стала машиной. Эффективной, холодной, бездушной машиной по производству денег в обмен на всё, что когда-то составляло мою личность.       Деньги копились. Я переехала из «Бристоля». Сняла чистую квартирку в более приличном районе. Купила новую одежду — простую, но качественную. Моё тело, получившее достаточное питание и отдых, начало возвращаться в форму. Грудь снова стала упругой, рёбра скрылись под тонким слоем мышц и жира, щёки потеряли болезненную впалость. Я даже начала тратить деньги на хороший шампунь, на крем для кожи. Забота о внешности стала инвестицией. Чем лучше я выглядела, тем больше могла запросить.       Иногда, по ночам, в своей новой квартире, я просыпалась от кошмаров. Мне снились руки, хватающие меня. Горячее дыхание в ухо. Взгляды, полные похоти. Я вскакивала, включала свет, садилась на кровати, обхватив колени руками, и медленно дышала, пока паника не отступала.       Хорошая новость — мне больше не снились кошмары о войне. Те, что периодически мучали меня все эти годы. Раньше мне порой снилось, как Беллатриса пытает меня круциатосом в поместье Малфоев, как Гарри падает сломанной куклой от заклятья Темного лорда… Самым неприятным был тягучий, вязкий кошмар, в котором я бежала по темному ночному лесу, спотыкаясь о невидимые корни деревьев. Ветки цеплялись за одежду, замедляли меня, но я рвалась вперед и не оглядывалась, поскольку знала, что-то ужасное преследует меня попятам. Несколько раз месяц я просыпалась от этих снов в нашей с Роном постели, покрытая холодным потом и с сердцем, бьющимся где-то в горле. Я сидела в постели и старалась прийти в себя: глубокий вдох, задержать дыхание, выдох. Снова вдох, пауза и снова медленный выдох. Я делала это, пока пот не высыхал, а пальцы не переставали дрожать, и слушала храп Рона. Он меня тогда успокаивал.       Рона кошмары никогда не мучили. Я немного завидовала этому, но была рада, что хоть кто-то из нас вышел из той войны без шрамов на психике. Потому что я – не вышла. И Гарри точно нет. Я была уверена, что его терзают собственные демоны, хотя мы никогда об этом не говорили. Возможно, зря.       Я прекрасно знала, что это. И знала, что с этим нужно работать. Но как? В волшебном мире нет психологов. Идти к психологу-маглу? Тут были две проблемы. Первая в том, что сеансы у психолога стоят недешево, а мы с Роном жили от зарплаты до зарплаты. А вторая в том, что я не могла бы рассказать маглу правду о своей проблеме. Оставалось придумать какую-то лживую историю. Но как я могла надеяться, что лечение, основанное на лжи, поможет? Но теперь – ура – эти кошмары ушли. Правда их заменили новые, но их я могла терпеть.       Так что я снова шла в «Эклипс». Потому что там меня ждали деньги. И эти деньги были единственной реальностью, которая имела значение. Они были моим щитом от голода, от холода, от беспомощности. Они были моей новой магией.       Я больше не была Гермионой Грейнджер. Я была «Ледяной Королевой» — продуктом, брендом, товаром. И этот товар пользовался спросом. И с каждым днём, с каждым новым клиентом, с каждой новой пачкой банкнот, я всё глубже погружалась в эту новую реальность, где моё тело и моя душа имели точную денежную оценку.       И самое страшное было не в том, что я это делала. Самое страшное было в том, что я начинала в этом преуспевать.