Ледяная Королева и Грязнокровка

Завтрак прошёл на удивление мирно. Беллатрикс не отпускала ядовитых комментариев, Нарцисса не метала молнии, Гермиона просто пила кофе и смотрела в окно на море. Драко доел яичницу, вытер губы салфеткой и объявил: — Я сегодня уезжаю в Министерство. У меня там дела, которые я откладывал две недели. — Хорошо, дорогой, — кивнула Нарцисса. — И, — Драко помедлил, — я, наверное, задержусь. Возьму комнату в Лондоне. Мне нужно... немного побыть одному. Гермиона и Нарцисса переглянулись. — Понимаю, — тихо сказала Нарцисса. — Ты заслужил отдых от нас. — Не от вас, — Драко поднялся и поцеловал мать в щёку. — От всего этого. От шума. От... постоянного напряжения. — Ты прав, — неожиданно сказала Беллатрикс. — Мы тут устроили цирк. Поезжай, отдохни. Домой возвращайся, когда захочешь. Драко посмотрел на тётю с удивлением, но ничего не сказал. Он вышел, и через минуту внизу хлопнула дверь — он аппарировал. — Он скоро вернётся, — сказала Гермиона. — Соскучится. — Знаю, — вздохнула Нарцисса. — Но ему правда нужно побыть одному. Мы его замучили. — Ты его замучила, — поправила Беллатрикс. — Я просто была зрителем. — Ты была участницей, — парировала Нарцисса, но без злости. Гермиона поставила чашку и посмотрела на обеих сестёр. — Так, — сказала она. — Давайте договоримся. Мы живём в одном доме. Мы все взрослые люди. Мы все хотим мира. Я предлагаю заключить перемирие. Настоящее. — Я за, — пожала плечами Беллатрикс. — Мне надоело воевать. Особенно проигрывать. — Ты не проиграла, — мягко сказала Нарцисса. — Мы просто нашли свои места. — Твоё место — в её постели, — Беллатрикс кивнула на Гермиону. — Моё — в подвале. Или на кухне. Я, кажется, неплохо жарю яичницу. — Ты и правда неплохо жаришь, — признала Гермиона. — Может, возьмёшь на себя завтраки? — А что я с этого буду иметь? — прищурилась Беллатрикс. — Крышу над головой, — сказала Нарцисса. — И моё терпение. — И моё, — добавила Гермиона. Беллатрикс задумалась, потом усмехнулась. — Идёт. Но иногда я буду готовить что-то более изысканное. Например, ужин для троих. — Для троих? — переспросила Нарцисса. — Ну, мы же три женщины в доме, — Беллатрикс подмигнула. — Без мужчин. Можно устроить вечер вина и откровенных разговоров. — Ты хочешь напоить нас и соблазнить мою девушку? — прямо спросила Нарцисса. — Я хочу нормальных семейных посиделок, — ответила Беллатрикс, и в её голосе впервые не было насмешки. — Я никогда не имела семьи. Не умею. Но может быть, научусь. Нарцисса посмотрела на сестру долгим взглядом, потом перевела его на Гермиону. Та едва заметно кивнула. — Хорошо, — сказала Нарцисса. — Сегодня вечером. Вино, ужин, разговоры. Без попыток увести мою девушку. — Без попыток, — согласилась Беллатрикс. — Честное слово. Они ударили по рукам, и Гермиона почувствовала, как в груди разливается тепло. Может быть, всё действительно налаживается. День прошёл в хлопотах. Беллатрикс с энтузиазмом взялась за ужин — она колдовала на кухне с такой страстью, будто готовилась к битве. Нарцисса помогала ей, и сёстры впервые за много лет работали вместе, не ссорясь. Гермиона сидела в гостиной с книгой, но не читала — наблюдала за ними через открытую дверь и улыбалась. К вечеру приехали Гарри, Джинни, Рон и Лаванда. Драко, как и обещал, остался в Лондоне, но прислал сову с короткой запиской: «Всё в порядке. Отдыхаю. Не скучайте». — А где Драко? — спросил Гарри, входя. — Взял паузу, — ответила Гермиона. — Мы его замучили. — Это точно, — хмыкнул Рон. — Я бы тоже сбежал, если бы моя мать и тётя... — Рон, — предостерегающе сказала Лаванда. — Что? Я просто... — Ничего ты просто, — отрезала Джинни. — Садись и ешь, что приготовили. Ужин удался на славу. Беллатрикс расстаралась: жаркое из драконьего мяса, запечённые овощи, домашний хлеб и три сорта вина. Гости нахваливали, а Рон даже попросил добавки, чем вызвал у Беллатрикс довольную улыбку. — Никогда бы не подумал, что ты так вкусно готовишь, — сказал Гарри, отставляя тарелку. — В Лестрейнджах не ценили кулинарию, — пожала плечами Беллатрикс. — А я всегда любила. Просто не было для кого стараться. — Теперь есть, — тихо сказала Нарцисса. Беллатрикс посмотрела на сестру, и на мгновение их взгляды встретились с такой теплотой, что Гермиона почувствовала, как в горле встаёт комок. После ужина Гарри и Джинни ушли гулять к морю, Рон с Лавандой устроились в гостиной смотреть старый фильм по маггловскому телевизору (Лаванда настояла), а три женщины остались на кухне с бутылкой красного вина. — Ну, — сказала Беллатрикс, разливая вино по бокалам. — За новую жизнь. — За новую жизнь, — повторила Нарцисса. — За мир в доме, — добавила Гермиона. Они чокнулись. Вино было терпким, с горчинкой, но послевкусие оставалось сладким. — Расскажи мне о ней, — попросила Беллатрикс, кивнув на Гермиону. — Как она тебя покорила? Я всегда думала, что ты, Цисси, не поддашься ни на какие чувства. Ты была такой... неприступной. — Она была настойчивой, — улыбнулась Нарцисса. — Сначала я думала, что она просто хочет меня использовать. Или отомстить за всё, что наша семья ей сделала. — А потом? — спросила Гермиона, которой вдруг стало интересно, как это выглядело со стороны. — А потом я поняла, что она не умеет притворяться. Когда она смотрела на меня, я видела в её глазах не ненависть и не расчёт. Я видела... голод. Настоящий, честный голод. Она хотела меня. Не моё имя, не мои деньги, не мои связи. Просто меня. — Это правда, — сказала Гермиона. — Я увидела тебя в библиотеке, и всё, что было до — война, смерть, боль — перестало иметь значение. Ты стояла у окна, и свет падал на твои волосы, и я подумала: «Я хочу прикоснуться к этому свету». — А я подумала: «Эта грязнокровка сойдёт с ума от моей сестры», — усмехнулась Беллатрикс. — Ты тогда ещё не знала, что сама сойдёшь от неё с ума, — парировала Нарцисса. — Знаешь, — Беллатрикс сделала глоток вина, — я действительно сошла. Но не от неё. От вас обеих. Вы были такими... живыми. Я смотрела, как вы целуетесь, как спорите, как миритесь, и мне хотелось быть частью этого. Даже если просто наблюдать со стороны. — Ты теперь часть, — сказала Гермиона. — Если перестанешь пытаться меня украсть. — Украсть? — Беллатрикс притворно возмутилась. — Я просто хотела одолжить. — Белла! — рассмеялась Нарцисса. — Ладно-ладно, — Беллатрикс подняла руки. — Я поняла. Она твоя. И я даже рада. Потому что с ней ты стала счастливее, чем была когда-либо. Даже в детстве, когда мы играли в саду, ты не смеялась так, как сейчас. Нарцисса замолчала, и в её глазах блеснули слёзы. — Я люблю её, — просто сказала она. — Я знаю, — Беллатрикс накрыла её руку своей. — И я рада за тебя, Цисси. Правда. Они сидели втроём, и в этой кухне, где когда-то Гермиона вылизывала Беллатрикс, а Нарцисса заставала их, теперь царил мир. Не идеальный, не безоблачный, но настоящий. Позже, когда гости разошлись по своим комнатам, а Беллатрикс спустилась в подвал, Гермиона и Нарцисса остались одни. Они сидели на веранде, смотрели на звёзды и слушали, как море лижет скалы. — Ты знаешь, — сказала Гермиона, — я думала, что никогда не смогу быть счастливой. Что война сломала меня навсегда. — И что изменилось? — Ты. Ты показала мне, что можно жить не только ради борьбы. Можно просто... быть. Любить. Готовить завтрак. Смотреть на звёзды. — И трахаться? — усмехнулась Нарцисса. — И это тоже, — рассмеялась Гермиона. — Но не только. Нарцисса придвинулась ближе, и Гермиона обняла её, чувствуя, как та расслабляется в её руках. — Я никогда не думала, что скажу это, — прошептала Нарцисса, — но я благодарна Белле. Без всей этой грязи мы бы не поняли, как сильно любим друг друга. — Может быть, — согласилась Гермиона. — Но давай больше не проверять. — Давай, — поцеловала её Нарцисса. Они сидели в тишине, и звёзды отражались в тёмной воде, и казалось, что время остановилось. Но оно не остановилось — оно просто стало добрым. Внизу, в подвале, Беллатрикс сидела на диване с бокалом вина и улыбалась. Она слышала, как они смеются наверху, и впервые за долгие годы её сердце не ныло от зависти. Оно просто билось ровно и спокойно. Она взяла листок пергамента и написала короткую записку: «Драко. Возвращайся. Здесь всё хорошо. Честно. Твоя тётя Белла». Она отправила сову и откинулась на подушки. В подвале было тепло и уютно. И впервые здесь не пахло безумием. Конец главы.