Довези меня до дома

Тягучая, уютная тишина позднего вечера в квартире Джаббера была нарушена лишь тиканьем настенных часов и мерцанием экрана телефона. Занка, развалившись на стуле, тяжело вздохнул и потянулся, кости приятно хрустнули от долгой неподвижности. — Ладно, уже поздно, я наверное поеду, — произнес он, посматривая на время в телефоне. Яркие цифры безжалостно показывали, что полночь уже давно перевалила. — Завтра пары будут в главном корпусе, быстро они однако все починили после того потопа. Взгляд Джаббера, задумчиво уставленный в потолок медленно опустился на друга. В его голосе прозвучала нарочитая небрежность, но в самой его позе — натянутая пружина ожидания. — Если что, ты всегда можешь остаться у меня. Ну, если вдруг тебе будет лень ехать домой, — он сделал паузу, подбирая слова. — Ну знаешь, дорога не то чтобы близкая, да и малые только обрадуются такому пополнению. Занка почувствовал, как по его щекам разливается легкий румянец. Он прокашлялся, пытаясь скрыть неловкость, и отводя глаза в сторону, к кухонному шкафу, пробормотал: — Да, спасибо, это... мило с твоей стороны. Но пожалуй, я все-таки поеду. В углах губ Джаббера дрогнула чуть заметная тень, а в глазах мелькнуло что-то похожее на разочарование, быстро сглаженное привычной полуулыбкой. — Как скажешь, — произнес он с легкой, едва уловимой грустью, которая повисла в воздухе между ними. Они поднялись из-за стола, и скрип стульев прозвучал неестественно громко в этой тишине. Двигаясь к прихожей, они невольно синхронизировали шаги. Занка наклонился, чтобы надеть свои обшарпанные белые кроссовки, шнурки на которых давно потеряли первоначальный цвет. Выпрямившись, он оказался лицом к лицу с Джаббером, который уже ждал, прислонившись к косяку. Наступила та самая неловкая пауза, знакомая всем, когда слова заканчиваются, а расставаться не хочется. Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Занка, не выдержав, первым нарушил ее. Его взгляд блуждал где-то в районе дверного звонка, ботинок Джаббера, крючка для ключей — где угодно, только не на лице друга. — Я мог бы заехать за тобой завтра. Вместе поехали бы в универ, — выпалил он, и слова прозвучали чуть резче, чем он планировал. И тогда лицо Джаббера озарила мягкая, теплая улыбка, от которой в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он расслабленно откинулся на стену, скрестив руки на груди, и теперь его взгляд, полный тихого торжества и нежности, был прикован к Занке. — Наконец-то ты понял хоть какой-то из моих намеков. Мужик, ты вроде не глупый, но доходит до тебя с ебанутой задержкой, — пошутил он, и в его голосе звенела неподдельная радость. Занка насупился, сделав преувеличенно недовольное лицо. — Я передумал. Завтра ты едешь на автобусе. Джаббер вскинул руки в комичном жесте капитуляции, смех так и прыгал у него в горле. — Понял, понял, молчу! — То-то же, — довольно фыркнул Занка, горделиво приподняв подбородок. Он уже взялся за ручку двери, но остановился, обернувшись. — Кстати, а не думал сдать на права снова? — И потерять единственную законную возможность с комфортом ездить у тебя на пассажирском? Не мечтай, — парировал Джаббер, и по озорному огоньку, вспыхнувшему в его фиолетовых глазах, было ясно, что вся эта перепалка доставляет ему огромное удовольствие. Увидев, что Занка снова готов надуться, он смягчился и честно признался: — Ладно, на самом деле, у меня просто нет на это сейчас ни времени, ни лишних денег. — Так ты заржавеешь, пока будешь копить, — проворчал Занка, уже за дверью. — Эй! Я вообще-то еще не растерял свои навыки! Ты же видел, я нормально водил в тот раз! — возмутился Джаббер, высунувшись в коридор. — В том-то и дело, что не видел. Я был в отключке, — невозмутимо напомнил Занка. — Ну вот, это как раз и значит, что я вожу настолько хорошо и аккуратно, что ты очнулся только когда мы уже остановились. — Джаб, я просто сознательно отключился, потому что боялся увидеть свою смерть. Это был акт самосохранения. — Грубиян! — засмеялся Джаббер, и его смех отозвался эхом в пустом подъезде. — Все, уходи, не хочу больше ничего слышать! — Веселым, решительным движением он начал подталкивать Занку в сторону лестницы. Занка не сдавался, отвечая тихим, сдавленным смешком и легкими, игривыми тычками в ответ. Несколько секунд они провели в этой немой, смешной борьбе под аккомпанемент приглушенного хихиканья и шарканья ног, пока Джабберу наконец не удалось окончательно вытолкнуть друга на лестничную площадку. — Все! Чтобы я тебя тут больше не видел до завтра! — провозгласил Джаббер, широко улыбаясь. — Как скажешь, — Занка сдался, сглаживая помятую одежду. — Жду тебя завтра в полвосьмого утром на остановке. Без опозданий. — Есть, сер! — Джаббер комично вытянулся в струнку и отдал честь, а потом его выражение лица стало серьезнее. — И напиши мне, как будешь дома, ладно? — Это еще зачем? — буркнул Занка, уже спускаясь на первую ступеньку. — Затем, что ты хоть и не водишь как последний мудак, но на дороге таких полно. Я, вообще-то, переживаю за тебя, мог бы и спасибо сказать, — в голосе Джаббера прозвучала неподдельная, чуть обиженная забота. Занка, смущенный этим внезапным проявлением теплоты, лишь кивнул, не в силах подобрать слов. Поднятая рука в нерешительном жесте прощания, и он быстро зашагал вниз, звук его шагов постепенно затихал. Уже дома, первым делом зайдя в свою темную комнату, он скинул кроссовки и, повалившись на кровать, достал телефон. Яркий экран осветил его усталое лицо. Он отправил короткое, лаконичное: «На месте». Ответ пришел почти мгновенно: не текст, а глупый, милый стикер с улыбающимся кроликом, посылающим воздушный поцелуй. Занка фыркнул, но уголки его губ сами собой потянулись вверх. Поставив телефон на зарядку, он утонул в подушках, и последней мыслью перед сном была не дорога домой и не завтрашние пары, а уют старой, тесной кухни Джаббера и его улыбка в дверном проеме. ——- Следующая неделя пролетела в ритме скрежета шин по асфальту и привычного утреннего маршрута. Каждый день они ездили на пары вместе. Джаббер каждый раз безбожно опаздывал на пять, десять, а то и пятнадцать минут, заставляя Занку нервно постукивать пальцами по рулю, глядя на часы. Казалось, само слово «пунктуальность» было стерто из его личного словаря или существовало там лишь как абстрактная, ни к чему не обязывающая теория. Но как только дредастый парень вваливался в салон, брякая рюкзаком, все раздражение Занки таяло без следа. Присутствие Джаббера в машине быстро стало казаться ему правильным и привычным, будто этот шумный, габаритный друг был неотъемлемой частью интерьера — живой, говорящей деталью, вроде забавного талисмана на торпеде. Салон за неделю еще сильнее пропах сигаретным дымом, смешанным со сладковатым ароматом какого-то дешевого автомобильного освежителя, который Джаббер прицепил на решетку воздуховода. Занка делал вид, что не замечает, и не жаловался. Иногда, когда у Занки было «желание» (он никогда не признался бы, даже под пыткой, что это желание возникало у него всегда, стоило лишь вспомнить расписание Джаббера), он подвозил его прямиком на тренировку по хоккею. А когда ехал обратно один, салон внезапно оглушала тишина, прерываемая лишь шумом двигателя. Он ощущал странную, почти физическую пустоту на пассажирском сиденье, будто чего-то важного, какой-то шумной части самого ритуала поездки, теперь не хватало. В один из тех дней они застряли в жутчайшей, неподвижной пробке, растянувшейся на несколько километров. Они явились в университет, только когда вторая пара была уже в разгаре. В машине, в томительном стоянии, Джаббер, как назойливая муха, донимал просьбами: — Ну включи что-нибудь, а? В конце концов, Занка, стиснув зубы, сдался. — Вот, — буркнул он, суя телефон Джабберу в руки. — Пароль четыре ноля. Включай что хочешь. Только чтобы я больше не слышал твоего нытья. На лице Джаббера расцвела победоносная улыбка. На следующий день он всю дорогу не выпускал телефон Занки из рук, устроившись в кресле, будто диджей за пультом в дорогом клубе. Его пальцы листали плейлисты с сосредоточенным видом знатока. — О, так ты тоже это слушаешь? — то и дело раздавалось его одобрительное ворчание. Оказалось, что их схожесть в музыкальном вкусе не ограничивалась одной группой. Она простиралась вглубь, затрагивая странный инди-рок, старый андеграундный рэп и даже совершенно неожиданные для Джаббера лиричные акустические баллады. Это открытие висело в воздухе салона — немое, но важное подтверждение какой-то невысказанной близости. Иногда, когда движение особенно бесило, Джаббер, лениво развалившись в сиденье и глядя в окно, вдруг начинал материться — громко, яростно и удивительно изобретательно, обрушивая град проклятий на нерасторопного «короля минета на правой полосе» или лихого «водилу ржавой хуевины», подрезавшего их на повороте. И тогда Занка, обычно сдержанный, не выдерживал. Он подхватывал эту странную, агрессивную симфонию, и они уже в два голоса, перебивая друг друга и смеясь сквозь раздражение, крыли матом весь окружающий мир: нерадивых водителей, медленных пешеходов, яркое утреннее солнце и саму эту бесконечную дорогу, которая вдруг становилась не такой уж и скучной. К слову, зеркало они так и не починили. Джаббер забыл. Опять. ——— Занка сидел в аудитории на стуле, его тело было расслаблено, а взгляд отсутствующим. Локоть уткнулся в холодную поверхность стола, ладонь подпирала подбородок. Надрывный, полный искреннего возмущения монолог его одногруппника Фолло пролетал мимо, как отдаленный гул. Слова о несправедливо заниженной оценке, о «старом хрене»-преподавателе и подпорченном красном дипломе тонули в равномерном тиканье часов на стене и далеком гомоне коридора. — Я идеально расписал ему пятый вопрос! Я даже по учебнику потом сверил — там добавить просто нечего! — голос Фолло, обычно тихий и робкий, теперь вибрировал от сдавленной ярости. — А этот старый хрен сказал, что у меня «недостаточно глубокие познания», тема не раскрыта! И бум — два балла из пяти! Клянусь, я буду жаловаться! Он мне так всю стипендию и диплом запортит! Занка же в это время нашел куда более притягательный объект для наблюдения: за окном, в квадрате грязного стекла, ветер гнал по небу рваные, похожие на пепел облака. Он следил, как одна причудливая форма медленно расползается, превращаясь в ничто. Это было гипнотизирующе и бесконечно далеко от проблем с академической успеваемостью. — Эй, Занка! Ты меня вообще слушаешь? — голос Фолло прорезал его созерцательный транс, резкий и обидчивый. Занка вздрогнул, словно его легонько толкнули. Мир за окном потерял магию, и он резко, с почти физическим усилием, перевел взгляд на темноволосого парня. Лицо Фолло было раскрасневшимся, брови сдвинуты, а в обычно добрых глазах плескалось непривычное для него буйное негодование. — А? Да, да, конечно, слушаю, — пробормотал Занка, пытаясь на ходу собрать обрывки услышанного. — Двойка... несправедливо... Это да, обидно. — Ну так вот, я говорю... — начал Фолло, уже успокаиваясь и переходя к планированию мести, но вдруг резко замолчал. Его речь оборвалась на полуслове, а взгляд, только что устремленный на Занку, замер и сместился куда-то за его спину. Рот приоткрылся, а в глазах вспыхнуло что-то новое — не злость, а внезапный, леденящий ужас. Он замер, будто увидел в аудитории призрака. Занка только собрался спросить, что случилось, почувствовав ледяную волну тревоги, исходящую от друга, как его планы прервала чужая наглая рука. Чья-то цепкая, твердая ладонь грубо впилась ему в плечо и с силой развернула его на стуле. Волна раздражения, горячая и мгновенная, подкатила к горлу. Он уже приготовился выплеснуть на наглеца весь свой сарказм, но слова застряли в горле. Перед ним стоял Джаббер, но не тот насмешливый засранец, которого он знал. Его обычно выражающее лишь нахальство или надменность лицо было напряжено, как струна. Губы сжаты в тонкую белую линию, а фиолетовые глаза, обычно лениво-издевательские, сейчас горели холодным, сфокусированным огнем. Он дышал чуть чаще обычного, словно только что пробежался. — На улицу. Быстро. Сейчас, — проговорил Джаббер отрывисто, почти не шевеля губами. Его голос был низким, лишенным всяких интонаций — голосом, не терпящим вопросов. Щелчок тревоги в сознании Занки стал громче. — Что случилось? — осторожно, понизив голос, спросил он, инстинктивно отдаляясь от Фолло. Джаббер не ответил. Он лишь резким, отточенным движением кисти показал пальцем в сторону выхода, бросил на Занку пронзительный, полный немого приказа взгляд и, развернувшись, быстрыми твердыми шагами направился к дверям аудитории. Его спина была прямая и неестественно скованная. Ошеломленный, Занка автоматически поднялся с места. Но едва он сделал шаг, как его локоть с силой был стиснут пальцами Фолло. Хватка была болезненной, дрожащей. Занка обернулся и увидел лицо, из которого ушла вся кровь. Исчезла и ярость, и обида — остался только чистый страх. — Что? — прошептал Занка, пытаясь высвободить руку. — Что?! — выпалил Фолло уже громко, его шепот сорвался на визгливый полукрик. — Ты в своем уме?! Тебе только что забил стрелу Джаббер Вонгер! И ты... ты пойдешь на нее?! Он же тебя изобьет в лепешку! Ты забыл, что он сделал с тем парнем с филологического в прошлом семестре? Тот неделю с переломом челюсти в больнице валялся! Не иди! Давай лучше сразу в деканат или к охране! Занка покачал головой, пытаясь подавить собственную нарастающую тревогу. Он должен был выглядеть уверенным. — Все нормально, успокойся. Мы не будем драться. — Почему?! Почему ты в этом так уверен?! Ты слышал, как он тебе это сказал? Это был приговор! — Фолло не отпускал его, его пальцы впивались в ткань рукава. В груди у Занки что-то неприятно сжалось, но он выдавил из себя. — Я уверен. Мы... типа того... друзья. — Слово «друзья» повисло в воздухе странным, чужим звуком, отозвавшись в его собственной груди диссонансом. — Что?! — Фолло вытаращил глаза, озадаченность на миг поборола страх. Он явно не ожидал такого поворота. Но Занка больше не мог терять время. Джаббер ждал, а это ожидание, судя по его виду, было чревато чем-то серьезным. С решимостью, которой сам не чувствовал, он резко выдернул руку из ослабевшей хватки приятеля. — Все будет хорошо, — бросил он через плечо уже почти бессмысленную утешительную фразу и быстрыми шагами, нагоняя тяжелое предчувствие, направился к выходу, где исчезла угловатая фигура Джаббера. Дверь в коридор, казалось, была теперь не просто выходом из аудитории, а порталом в неизвестность. Уже стоя на улице, за высоким каменным забором университета, Джаббер нервно закуривал сигарету. Студенческий гул позади них казался далеким и нереальным. Его пальцы, обычно такие уверенные и ловкие, немного дрожали. Казалось, он вот-вот готов был испепелить взглядом нерадивую зажигалку, которая с сухим, бесплодным щелканьем отказывалась выдавать искру. Он тряс ее, ругаясь сквозь зубы, пока наконец бледный, синий огонек не вспыхнул, ненадежно колеблясь на ветру. Он наклонился, прикрыл пламя ладонью, сделав несколько глубоких, жадных затяжек, пока кончик сигареты не заалел яростным огнем. Выдыхал он долго, выпуская струйку дыма в небо, будто пытаясь выпустить вместе с ним и клубок тревоги, сжимающий ему горло. — Мне написал Колин, — проговорил Джаббер, и слова его прозвучали глухо, будто он оглашал смертный диагноз, в котором уже не было сомнений. — Кто такой Колин? — спросил Занка, поднимая одну бровь. Он стоял чуть в стороне, опираясь плечом о холодный камень забора, но все его внимание было приковано к Джабберу. Честно говоря, он не до конца понимал, что именно во всей этой ситуации доводило обычно такого несгибаемого Джаббера до состояния, близкого к истерике. Были драки, были угрозы — все это воспринималось как фон их знакомства. Но сейчас Джаббер был… другим. Натянутым, как струна, готовая лопнуть. — Тот самый мудак из бара. Тот, на которого ты наставил ствол, — напомнил Джаббер, не глядя на него, а уставившись куда-то в точку на асфальте. — Он хочет с нами поговорить. «Обсудить недоразумение». Приглашает на какую-то заброшку на промзоне. — И в чем проблема? — Занка пожал плечами, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и рационально, хотя внутреннее чутье уже начало подавать тревожные сигналы. — Просто не иди туда. Игнорируй. Заблокируй. Конец истории. — Он скинул мне фотку, — Джаббер выдохнул новую порцию дыма, и его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Фотку моего подъезда. Он знает, где я живу. — И, словно для доказательства, он демонстративно повернул телефон, почти тыча им Занке в лицо. На экране, ярком и резком в свете дня, была открыта переписка. Занка взял телефон, его пальцы сжали холодный пластик. Он прищурился, вглядываясь. На снимке, сделанном, судя по всему, с другого конца двора, был тот самый обшарпанный дом с облупившейся краской. Его подъезд. Тот самый. Никаких сомнений. — Этого все еще недостаточно, — все еще пытаясь найти логику, сказал Занка, возвращая телефон. Голос его прозвучал тверже, чем он чувствовал. — Он не знает твоей квартиры. Если бы знал, то написал бы номер или скинул фото твоей двери. Это просто давление. Запугивание. — Если он узнал дом, то узнать номер хаты — не проблема! — Джаббер почти выкрикнул это, и его голос сорвался, выдавая ту самую трещину, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Он не просто хулиган, Зан. Он отморозок с судимостью. Он может вытворить что угодно. — Он на минуту замолчал, и его взгляд, обычно такой острый и живой, стал отсутствующим, стеклянным, ушедшим куда-то внутрь, в самые темные сценарии. Когда он снова заговорил, это был почти шепот, полный холодного, животного страха, — Не дай бог, он хоть пальцем коснется… малых. Я его убью. Я его на части порву, и мне будет плевать на последствия. Этот страх, такой искренний и оголенный, ударил по Занке сильнее любой угрозы. Он видел, как напряглись мышцы на шее Джаббера, как сжались его кулаки. — Успокойся, — сказал Занка, и в его голосе впервые прозвучала не только команда, но и что-то похожее на… участие. — Ты не один. Давай подумаем трезво. Что мы можем сделать с этим? Какие у нас есть варианты? — Да, что!? Что мы можем сделать!? — Джаббер яростно выпалил, и его тело дернулось в порыве беспомощной ярости. Он швырнул недокуренную сигарету на асфальт и с такой силой вдавил ее в землю ботинком, будто это была голова самого Колина. — Сломать ему пару костей, вот что мы можем сделать! Набить ему морду так, чтобы он забыл дорогу к моему дому! — Да угомонись ты уже! — резче, чем планировал, бросил Занка, делая шаг вперед. Крик должен был отрезвить. — Истерика ничего не решит. Надо все спокойно, с холодной головой, обдумать. — И прежде чем он успел осознать свое действие, его рука уже лежала на напряженном, как камень, плече Джаббера. Прикосновение было твердым, весомым, не допускающим возражений. И странным образом — сработало. Джаббер вздрогнул, будто от электрического разряда, но не отпрянул. Наоборот, под этой ладонью его плечи чуть опустились, сбитое, частое дыхание начало выравниваться. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, задержал воздух в легких и медленно, с усилием выдохнул. Казалось, вместе с воздухом он выпускал часть той бешеной паники. — Ладно… да, — прошептал он, все еще не глядя на Занку, но его голос стал чуть более собранным. — Давай, черт возьми, пошевелим мозгами. Встретимся после пар, где-нибудь в спокойном месте. Обсудим. — Нет, — отрезал Занка, убирая руку. Решение созрело в нем мгновенно и бесповоротно. — Поехали сейчас. Сейчас и разберемся. — А как же пары? — удивленно, почти неверяще спросил Джаббер, наконец поднимая на него взгляд. В его глазах читалось замешательство. Занка, тот самый педантичный, помешанный на дисциплине Занка, предлагает прогулять? — Плевать, — просто и четко произнес Занка, и в этом слове не было бравады. Была только холодная, железная расстановка приоритетов. — Сейчас есть дела поважнее. Джаббер застыл на месте. Казалось, он перестал дышать. Его широко раскрытые глаза смотрели на Занку с такой смесью изумления, облегчения и… чего-то еще, очень теплого и беззащитного, что заставило сердце Занки сделать непривычно громкий удар в груди. В этот момент Джаббер выглядел так, будто готов был вознести его к небесам на своих руках, объявить святым покровителем всех проблемных старших братьев. — Мужик… — голос Джаббера дрогнул, и он снова сглотнул. — Клянусь всеми чертями, как только вся эта ебнутая хуйня закончится… я тебя расцелую. Намертво. Везде, где только можно. Слова, сказанные с такой грубой, искренней интенсивностью, ударили в Занку, как физический толчок. Уши его моментально покрылись пылающим румянцем, который расползался и по щекам. Воздух в горле застрял, превратившись в горячий, неудобный ком. Он резко отвернулся, сглотнув. — Пошли за вещами, — буркнул он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. Не дожидаясь ответа, он быстрым, почти беглым шагом, стараясь скрыть свое смущение, начал удаляться к массивным дверям университета, за которыми гулко гудела академическая жизнь, теперь казавшаяся ему совершенно неважной. Позади раздалось короткое, тихое, но безудержно веселое хмыканье. Джаббер, уже с тенью прежней ухмылки на губах, но с другим, более мягким блеском в глазах, легко догнал его, и их шаги, сначала не совпадая, вскоре выровнялись, застучав по асфальту в одном, общем, решительном ритме. ——— Они не придумали места лучше, чем отъехать к знакомому, безлюдному берегу реки. Та самая Toyota Corolla, ставшая их импровизированным штабом, стояла на пригорке, чуть в стороне от разбитой грунтовки, обращенная лобовым стеклом к водной глади, тускло отражавшей небо. Внутри пахло старой кожей и холодным металлом. Тишину нарушал лишь отдаленный шум города и тревожное, почти физически ощутимое напряжение между ними. — Итак, что нам известно? — спросил Занка, отрывая взгляд от пустынного берега и поворачиваясь всем корпусом к Джабберу. Сиденье скрипнуло под его весом. Он провел рукой по волосам, пытаясь собрать мысли в жесткий, логический узел. Джаббер, развалившись на пассажирском сиденье, уставился в потолок, словно ища там ответы. Его пальцы нервно постукивали по пластику дверной ручки. — Дай-ка подумать… — он медленно провел ладонью по лицу, и в его голосе прозвучала горькая, самоироничная усмешка. — Примерно… ни-ху-я. Ни-ху-я конкретного. — Он произнес это по слогам, с такой мрачной отчетливостью, будто констатировал погребальный факт. Занка тяжело, с легким присвистом выдохнул. Воздух в салоне казался спертым. — Понял. Значит, думать буду я, — констатировал он сухо, без упрека, просто приняв на себя роль стратега. Он замолчал на несколько секунд, его взгляд стал остекленевшим, отрешенным — он мысленно перебирал варианты, отсекая слабые. — Мы знаем место встречи и время. Это уже что-то. Следовательно, у нас есть окно, чтобы прибыть туда заранее, изучить территорию и занять лучшие позиции. Застать их врасплох. — О, великолепно, — Джаббер язвительно фыркнул, не отрывая взгляда от потолка. — Ты в солдатиков играть собрался? «Займем высоту», «лучшие позиции»… Мы же не на войну идем, а на разборку с городскими отбросами. — Я вообще-то пытаюсь помочь, а не сидеть сложа руки и ныть, — отрезал Занка, и в его голосе впервые прозвучали острые, как лезвие, нотки раздражения. Он прокашлялся, снова взяв себя в руки, и продолжил, уже более ровным, аналитическим тоном: — Количество противников нам неизвестно. Их вооружение — тоже. Мы не можем гарантировать, что они будут без оружия, как в тот раз в баре. Скорее всего, наоборот. Придут готовыми. — И это нам ровным счетом ничего не дает, кроме красивых слов, — Джаббер наконец повернул голову, и его глаза, полные бессильной злобы, встретились с взглядом Занки. — Просто круто. Супер. — Он показал палец вверх, жест был настолько же саркастичным, насколько и отчаянным. — Я понимаю, что ты нервничаешь, — сказал Занка, и его голос стал чуть тише, но не мягче, — но можешь ты, черт возьми, успокоиться хотя бы на пять минут и слушать? Истерика не заменит план. Продолжим. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ты знаешь эту заброшку? Бывал там? Джаббер, стиснув зубы, кивнул. Сопротивление в нем начало сдавать под напором холодной логики Занки. — Да, бывал. Пару лет назад там тусовались. Старый цех, вроде. — Отлично, — в голосе Занки прозвучало первое, слабое одобрение. — Значит, поможешь выбрать точку. Нам нужно место с хорошим обзором на предполагаемое место встречи, но откуда нас не будет видно. Запасные пути отхода. Мы прибываем заранее, занимаем позицию. Дожидаемся, пока они выйдут на открытое пространство первыми. Только тогда выходим сами. Первое правило: не давать зажать себя в ловушку. Дальше — действуем по обстановке. Первым делом, если что, выставляем ствол на того, кто явно вооружен. Показываем, что перевес не на их стороне. — А если таких «вооруженных» будет несколько? — спросил Джаббер, и в его вопросе уже не было сарказма, а только трезвая, пугающая оценка рисков. Занка на секунду замер. В салоне стало тихо, только слышно, как за окном шелестит камыш под порывами ветра. — Тогда… нам, вероятно, пиздец, — честно признался он, и это откровение, произнесенное без пафоса, прозвучало страшнее любой бравады. — Но это не значит, что надо идти на убой. Значит, нужна хитрая диспозиция, чтобы не дать им собраться в кучу. — Просто ахуительный, многослойный план, — Джаббер вскинул руки в тесном пространстве салона, почти задев потолок. Голос его снова сорвался на сарказм, но теперь в нем сквозила усталость. — Тебе бы в генералы! Стратеги светлой мысли! — Хвалебные комментарии можешь оставить на потом, когда останемся живы, — холодно парировал Занка, игнорируя его выпад. — Сейчас главное — распределение ролей. Если поймем, что прямая стычка неизбежна и начнется… пистолет будет у тебя. Джаббер резко выпрямился, удивленно уставившись на него, будто тот только что предложил ему управлять звездолетом. — Нахуя? Ты в своем уме? Ты же видел, как я стреляю! Я в стоячую бутылку на пустыре с трех метров еле попадаю, а они, если что, явно двигаться будут, да и стрелять, скорее всего, будут в ответ! Я из тебя мишень сделаю, а не из них! — Потому что они знают, — терпеливо, как объясняют ребенку, сказал Занка, — что ствол был у меня. Что я им угрожал. Их внимание будет приковано ко мне. Если пистолет появится у тебя — это будет эффект неожиданности. Пока они будут ошарашены, у нас появится секунда-другая преимущества. А как только заварушка начнется по-настоящему — ты передашь его мне. Чисто, быстро. Без паники. — Допустим, ты гений тактики, — Джаббер скептически хмыкнул, но уже обдумывал сказанное. — А если все пойдет по пизде с самого начала? Если они уже будут ждать в засаде? Или сразу откроют огонь? Занка посмотрел на него, и его голубые глаза в полумраке салона были спокойны и невероятно, пугающе серьезны. — Тогда один вариант, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Бегство. Любыми способами. Бросаем все и уносим ноги. Не геройствуем. Живыми выбраться — главная задача. Понял? Джаббер задержал дыхание, затем медленно выдохнул. Сарказм окончательно испарился с его лица, оставив после себя лишь усталую, обреченную решимость. Он кивнул, один раз, коротко. — Понял, — прошептал он. — Просто… прекрасно. Лучше быть не может. Его голос звучал уже не саркастично, а с горькой, усталой констатацией факта. Он откинулся на сиденье и снова уставился в окно, на бурлящую воду. —— Согласно составленному наспех плану, они прибыли на заброшку почти за час до назначенного времени. Место представляло собой огромную бетонную рану в теле промышленной зоны — пустые глазницы окон, ржавые фермы, торчащие в серое небо, и гробовая тишина, нарушаемая лишь ветром, гуляющим по пустым цехам. Машину, их черную Toyota, Занка загнал в глубокую нишу между двумя обвалившимися бетонными плитами, скрыв от посторонних глаз. Мерцание фар погасло, двигатель затих, и их поглотила почти абсолютная темнота. Напряжение в салоне было настолько густым, что его можно было резать ножом. Оно висело в воздухе, смешиваясь с запахом пота, страха и старого пластика. — Послушай, — тихо проговорил Занка, не отрывая взгляда от холодного матового блеска пистолета в своих руках. Он перебирал пальцами затвор, проверяя, чисто ли движение, хотя знал, что все в порядке. Этот ритуал успокаивал. — Если что-то пойдет не так… ты беги. Сразу. Не оглядываясь на меня. — Это ты типа заботишься обо мне? — Джаббер ухмыльнулся в темноте, но в его ухмылке не было прежней беззаботности, только нервное подрагивание уголков губ. — Я тронут до глубины души. — Это я типа знаю, что ты любишь лезть на рожон и ввязываться в драку, даже когда из нее нужно валить, — парировал Занка, и его голос звучал сухо, без эмоций. — Поэтому прошу. Уже второй раз. — Понял, понял, — вздохнул Джаббер, уставившись в черное пятно лобового стекла. — Но обещать ничего не могу. Не в моих правилах бросать своих. И, наверное, это был самый честный и лучший из всех возможных ответов, который Занка мог от него получить. Обещание было бы ложью, а эта упрямая, глупая верность — нет. Неловкая тишина повисла в салоне, нарушаемая лишь их сбивчивым дыханием. Джаббер первым не выдержал. — Давай, как вся эта хуйня закончится… — начал он, и голос его стал тише, почти мечтательным. — Возьмем мелких и сходим на каток? С музыкой и мороженым. Я… хочу просто покататься на льду. Без выстрелов и этих ублюдков. — Да… — Занка медленно кивнул, и в его обычно жестком взгляде на секунду мелькнуло что-то мягкое, почти ностальгическое. — Я тоже хочу. Он устало выдохнул, словно выпуская из себя последние остатки мирных мыслей, и протянул пистолет через консоль. — Помни про предохранитель. И не пытайся выцелить голову, если до этого дойдет. Целься в центр массы, в тело. Площадь больше. Шансы попасть — выше. Джаббер горько усмехнулся. — Есть, сержант, — пробормотал он. Его пальцы сомкнулись на рукояти. Он уже тянул руку, чтобы убрать пистолет под куртку, как вдруг… Тук-тук-тук. Резкий, сухой, металлический стук раздался прямо у водительского окна, леденящий душу в гробовой тишине. Звук был таким неожиданным и таким близким, что оба вздрогнули, будто их ударили током. Они застыли, не дыша. Медленно, с леденящей кровь нерешительностью, повернули головы к источнику звука. За грязным, запотевшим стеклом, в сантиметре от лица Занки, четко вырисовывался круглый, черный, бездонный зев пистолетного ствола. Он был направлен прямо между его глаз. Черт. Мысль пронеслась в голове Занки ледяной иглой. Как они их не заметили?! И тут же, ядовитое, самоуничижительное осознание: Ебучее отсутствующее зеркало! Блядское слепое пятно! Адреналин ударил в виски, но тело Занки отреагировало с вымуштрованной, почти патологической дисциплиной. Он медленно, плавно, чтобы не спровоцировать выстрел, поднял руки в классическом жесте сдачи. Ладони вверх, пальцы растопырены. В горле стоял тугой, горячий ком, но разум работал с бешеной скоростью, отчаянно просчитывая варианты, углы, расстояния. Пистолет, который он только что держал, выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал куда-то в темноту между сиденьями. Последняя слабая надежда — что Джаббер его схватит, пока все внимание приковано к нему. Но надежда была растоптана в следующее же мгновение. С резким скрипом и хлопком распахнулась пассажирская дверь. Из темноты в салон ворвалась струя холодного воздуха, и сильная рука схватила Джаббера за кофту. Его выдернули из машины с такой силой, что он едва не ударился головой о косяк. Занка краем глаза увидел, как к затылку Джаббера тут же приставили другой ствол. Тот замер, не двигаясь, его поза выражала яростное, сдавленное напряжение. — Выходи. Медленно, — прозвучал приказный голос у его окна. Пистолет лишь слегка качнулся, подчеркивая сказанное. Занка повиновался. Каждое движение было осторожным, продуманным. Дверь открылась, он выставил ногу на мерзлую землю, затем вышел полностью, держа руки на виду. Он поймал взгляд Джаббера. Тот смотрел на него — глаза были широко раскрыты, в них бушевала смесь ярости, страха и немого вопроса: «Что дальше?» Их связал короткий, интенсивный взгляд — ниточка понимания в хаосе. — Пошли, — грубо толкнул один из нападавших, молодой парень с пустым взглядом. Их повели вглубь территории, к зияющему черным провалом входу в главный цех. Позади шли двое, их шаги гулко отдавались в тишине. Каждый шаг отдавался в висках Занки тяжелым ударом. Ситуация была хуже, чем в самых пессимистичных сценариях. Они шли рядом, почти касаясь плечами, и Джаббер, не поворачивая головы, прошипел сквозь стиснутые зубы: — Итак, какой план «Б», сержант? Поделишься? — Не рыпаемся, — так же тихо, но твердо ответил Занка, его губы едва шевелились. — Делаем, что скажут. Пока что. Ждем момента. Они вошли в главный цех. Пространство обрушилось на них — огромное, мрачное, пропахшее ржавчиной, плесенью и пылью. Высоко под потолком, через разбитые стеклянные панели, лился тусклый, грязноватый свет умирающего дня, выхватывая из темноты призрачные очертания гигантской, давно замолкшей аппаратуры. Посреди этого индустриального кладбища, на островке относительной чистоты, стояли четверо. В одном из них, с самодовольной ухмылкой на лице, Занка без труда узнал Колина. Их подвели к нему. Без слов, резким ударом под колени и сильным нажимом на плечи их заставили опуститься. Они грузно, с глухим стуком рухнули на колени на холодный бетон, покрытый слоем мелкой металлической стружки и грязи. Колин неспешно подошел к ним, его ботинки громко шаркали по полу. Он остановился в двух шагах, заложив руки за спину, и его довольная, широкая улыбка не сулила абсолютно ничего хорошего. В ней была неприкрытая, сладострастная жестокость. — Ну что, парни, — начал он бархатным, насмешливым тоном. — В прошлый раз вы доставили мне… ммм, парочку неудобств. Испортили вечер, настроение, заставили нервничать моих ребят. Я считаю, я имею право услышать извинения. Искренние, от всего сердца. — Да не пойти бы тебе нахуй, ублюдок! — выпалил Джаббер, не сдержавшись. Его голос, хриплый от злости, гулко прокатился под сводами цеха. Реакция была мгновенной. Один из стоявших сзади бандитов без всякого предупреждения нанес ему резкий, сильный удар ногой в поясницу. Джаббер с подавленным стоном рухнул вперед, ударившись лицом о бетон. — Джаббер! Заткнись! Не говори ничего! — почти крикнул Занка, и в его голосе, впервые за весь вечер, прозвучал чистый, неконтролируемый страх. Не за себя. За этого идиота, чья гордость в данный момент была дороже его собственной шкуры. Он боялся, что следующий удар будет не ногой, а чем-то гораздо более страшным. — Правильно, послушай умного друга, — с неподдельным удовольствием продолжил Колин. — Он правильно говорит. Так вот, помимо извинений, я бы хотел получить и моральную компенсацию. В денежной форме. За испорченные нервы, так сказать. — Я же сказал — иди нахуй! — прохрипел Джаббер, с трудом поднимаясь обратно на колени. Из его носа текла струйка крови, смешиваясь с грязью на лице. Его глаза пылали чистой, неразбавленной ненавистью. Колин недовольно, с преувеличенным разочарованием цокнул языком. — Какой же ты, однако, грубый и невоспитанный, — вздохнул он. И его рука плавно потянулась к поясу. Он вытащил свой пистолет — не тренировочный, а настоящий, боевой, — и не спеша приставил холодный ствол к подбородку Джаббера, заставляя того откинуть голову назад. — Я бы на твоем месте начал следить за своим языком. Очень, очень внимательно. Кровь в жилах Занки буквально застыла. В ушах зазвенело. Внезапно, иррационально, он успел мысленно помолиться всем известным и неведомым ему богам, силам, вселенной — лишь бы этот упрямый дурень заткнулся. Лишь бы выжил. Все остальное было неважно. И в следующий миг случилось то, от чего мир для Занки перевернулся с ног на голову. Показалось, что сердце не просто замерло, а вырвалось из груди и разбилось о бетонный пол. Что это галлюцинация, кошмар. Джаббер, не моргнув глазом, резким, как удар змеи, движением схватил Колина за запястье с пистолетом, рванул его на себя, нарушая равновесие, и со всей силы, с хрустом, всадил кулак прямо ему в челюсть. Колин, ошеломленный, отлетел назад, пошатываясь. Парень, стоявший позади Джаббера, замер на долю секунды, а затем замахнулся на него. Этот момент прострации вернул Занку к действию. Инстинкт бойца пересилил шок. Он рванулся с места, накинувшись на бандита, стоявшего сзади него. Ему удалось всадить один короткий, силовой удар в солнечное сплетение, заставив того выдохнуть воздух со свистом. И в этот самый момент грянул выстрел. Оглушительный, раскатистый, многократно усиленный акустикой цеха. Звук ударил по барабанным перепонкам, заглушив все остальное. Все, абсолютно все, застыли. Время остановилось. Занка, все еще сжимая в захвате тело противника, не хотел поворачиваться. Ужасная, леденящая догадка сдавила ему горло. Он боялся увидеть то, что ожидал увидеть. Но через силу, преодолевая животный страх, он все же повернул голову. Джаббер стоял на ногах. Целый. Невредимый. Но застывший, как статуя. Его лицо было обезображено гримасой чистого, немого ужаса. Он смотрел на Колина. Тот держал пистолет, из дула которого тянулась тонкая, почти невидимая в полумраке струйка едкого сизого дыма. Пуля пролетела мимо. Никого не задев. Предупреждение. Секундной заминки хватило. Оцепенение бандитов лопнуло, сменившись яростью. Их навалилось трое на каждого. Всякое сопротивление было бессмысленно. Их схватили, скрутили, с силой швырнули на бетонный пол. Занка упал лицом вниз, инстинктивно пытаясь прикрыть голову и корпус руками, свернувшись калачиком. Но это не помогло. Началось избиение. Тяжелые ботинки с крепкими носками обрушивались на него со всех сторон. Удары были жестокими, беспорядочными, без цели причинить смерть, но с явным намерением причинить как можно больше боли. Они попадали в ребра, в спину, в бедра, в плечи. Каждый удар отзывался глухим стуком, взрывом белой боли и вырывал из его горла сдавленные, хриплые вскрики, которые он пытался подавить, впиваясь зубами в собственную губу до крови. Потом один из них, самый массивный, грубо оттащил его руки от лица, заломил их за спину и, приподняв, со всей силой, с размаху, впечатал коленом ему прямо в лицо. Мир взорвался искрами, а потом погрузился в густую, бархатную черноту. Сознание помутнело, отключилось на секунду, оставив только звон в ушах и тошнотворную пустоту. Он рухнул обратно на пол, уже не пытаясь защищаться, просто принимая удары, превратившись в безвольную, бьющуюся в конвульсиях грушу для битья. Где-то рядом, сквозь гул в голове, он слышал приглушенные стоны и хрипы Джаббера, над которым проделывали то же самое. — Все, хватит! — наконец прозвучал голос Колина, слегка приглушенный, будто он говорил, придерживая поврежденную челюсть. Пинки прекратились так же внезапно, как и начались. Занка лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по лицу, по шее, под одеждой растекается липкая, теплая кровь. Каждый вдох давался с болью, отдававшей в ребрах. Колин медленно подошел ближе, потирая место удара. Он смотрел на них сверху вниз, как на раздавленных насекомых. — Извинений я так и не услышал, — сказал он с деланным сожалением. — Ну что ж. Зато моральную компенсацию я все-таки возьму. Двадцать штук. До конца недели. Принесете — забудем этот инцидент. Не принесете… — он сделал многозначительную паузу. — Тачку вашу и ствол я, пожалуй, конфискую в качестве аванса. Как найдете бабки — свяжетесь со мной. Понятно? Никто не ответил. Занка лишь слабо кивнул, прижавшись щекой к холодному, липкому от его же крови бетону. — Отлично. Погнали, парни, — бросил Колин, развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу, его люди потопали следом. Их шаги затихли. Машина завелась где-то снаружи, фарами на мгновение мелькнув в проеме ворот, и скрылась. В цехе воцарилась абсолютная, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием и тихими стонами. Занка и Джаббер лежали рядом в луже собственной крови, грязи и беспомощности, разбитые физически и морально, в полной, унизительной тишине промышленных руин. ——- Им потребовалось время — мучительное, наполненное стонами и скрежетом зубов — чтобы найти в себе силы подняться. Лежать было проще, но боль не уходила, а холод бетона проникал в кости, обещая лихорадку. Занка попытался опереться на ладони, но острые осколки стекла, валявшиеся в грязи, впились в израненную кожу. Он отдернул руку с тихим шипением, увидел свежие капли крови на и без того грязных руках. Со второй попытки, согнувшись пополам и опираясь уже на предплечья, он медленно, с нечеловеческим усилием оттолкнулся от пола и встал на колени, а затем, шатаясь, поднялся на ноги. Мир поплыл перед глазами, и ему пришлось схватиться за ржавую опору старого станка, чтобы не рухнуть снова. Каждый мускул, каждое ребро кричало о боли. Рядом, с глухими ругательствами и хриплым дыханием, поднимался Джаббер. Он действовал как раненый зверь — неуклюже, с рывками, но с упрямой решимостью. Он встал, пошатнулся, оперся спиной о стену и вытер рот тыльной стороной руки, оставив на коже грязно-алую полосу. — Уебок… конченый, — сплевывая на пол густую, темную кровь, сдавленно, сквозь стиснутые зубы, проговорил он. Его голос был хриплым от напряжения и ярости. — Я ему кишки на станок намотаю. Выпотрошу, суку. — Нахуя?.. — сначала это был просто тихий, прерывистый выдох. Но потом Занка поднял голову, и его взгляд, полный боли и чего-то большего, устремился на Джаббера. — Зачем!? — Тихий шепот сорвался, перешел в хриплый, надтреснутый крик. Голос был сорван, каждое слово резало воспаленное горло, как битое стекло. Джаббер медленно повернулся к нему, морщась от боли в боку. Его лицо было искажено непониманием и нарастающим раздражением. — Что? — выдавил он. — Зачем ты, блять, начал драку?! — Занка сделал шаг вперед, превозмогая головокружение. Его глаза, обычно такие холодные и сдержанные, теперь были полны дикой, неконтролируемой ярости, под которой сквозил остаточный, невысказанный ужас. — Ты что, не видел, куда он целил?! Ты что, с ума сошел?! — А что я, блять, должен был делать?! — Джаббер тоже сорвался на крик. Его собственный голос гремел в опустевшем цеху, отдаваясь эхом. — Ты же сам сказал — ждать момента! Вот тебе, блять, момент настал! Хули ты недоволен-то?! — Ты просто долбаеб! Полный, законченный! — Занка, забыв о боли, снова шагнул вперед и, с отчаянием, в котором смешались страх и бессильная злость, схватил Джаббера за воротник грязной, порванной кофты. Ткань была липкой от крови и пота. Он встряхнул его, заставив того вскрикнуть от неожиданной боли. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Занка смотрел ему прямо в глаза, искал в них хоть каплю осознания. — Он блять выстрелил! Пуля прошла в сантиметре от тебя! Я так… я так испугался, что ты себе представить не можешь! — Да хули ты орешь, а!? — Джаббер в ответ впился пальцами в запястья Занки, пытаясь оторвать его руки. Руки Занки тряслись, передавая всю его нервную дрожь. — Я знал, что он не осмелится выстрелить в человека! — Что значит, «знал»?! — Занка почти выл от непонимания. — Он блять сидел! Ему уже нечего бояться! — Он сидел по малолетке! За кражу! — выкрикнул Джаббер, и в его голосе прозвучала горькая, злая торжественность. — И на зоне был не «блатным», а опущенным! Он туда точно не захочет второй раз попасть, даже через труп! Он не убийца, он трусливая шавка! Занка резко застыл. Его пальцы ослабли на воротнике Джаббера. Глаза, полные ярости, расширились. Информация, жестокая и конкретная, врезалась в сознание, перекраивая только что пережитый ужас. Он знал. Джаббер все это время знал. — И ты, сука… все это время молчал? — прошептал Занка, и в его шепоте была ледяная, сковывающая ярость. — Ты держал это в своей упрямой башке и не сказал ни слова? — Он не выдержал. Отпустив воротник, он резко, со всей силы, которая у него еще оставалась, толкнул Джаббера в грудь. Тот отлетел назад, споткнулся о какую-то железяку и едва удержался на ногах, схватившись за стену. — Почему, блять, когда не надо, ты свой ебливый язык за зубами держишь, а когда надо помолчать — ты его разбалтываешь на всю?! — Слышь!? — Джаббер, оттолкнувшись от стены, ответил тем же — резким, злым толчком в плечо Занки, от которого тот пошатнулся. Боль в ребрах пронзила его остро. — Решил все на меня свалить?! Да что бы, блять, изменил этот факт?! Сказал бы я тебе, что он не выстрелит — ты бы меньше боялся? Он все равно бы нам пизды надавал! — Да все бы блять изменилось! — крикнул Занка, уже не в силах сдерживаться. Казалось, боль, страх и ярость вырываются из него вместе с каждым словом. — Что «все»?! И вообще, это твой ебучий, гениальный план нихуя не сработал! Мы как лохи приехали и как лохи огребли! — Джаббер развел руки, и его жест был полон горького сарказма и беспомощности. — Да пошел ты нахуй! — Голос Занки сорвался в хрип. — Я пытался помочь! Я пытался хоть как-то выкрутить нас из этой жопы! Я не волшебник, я не мог знать, что у них тут засада! — Ахуенно помог! — язвительно парировал Джаббер, потирая ушибленный бок. — Отхватили по полной программе! Спасибо за помощь, родной! Ты блять такой злой потому что тачку со стволом угнали? Свои игрушки потерял? — Да мне до пизды на эту тачку и на ствол! — закричал Занка, и в его крике вдруг прорвалось что-то настоящее, голое, беззащитное. Он снова шагнул к Джабберу, но уже не чтобы ударить, а чтобы быть услышанным. — Я зол потому что ты мог блять умереть! Ты это понимаешь, тупая башка?! Он мог выстрелить, мог оступиться, мог ударить тебя прикладом по голове! Ты сука этого не понимаешь?! Я блять… я блять беспокоюсь за тебя, идиот! И почему-то именно эти слова, вырвавшиеся с такой дикой, неконтролируемой силой, наконец дошли до Джаббера. Не упреки, не злость, а это — «беспокоюсь за тебя». Крик, за которым стоял немой, животный страх потери. Ярость на лице Джаббера пошла на убыль, сменившись сначала изумлением, а потом усталым, глубоким осознанием. Он обмяк, его плечи опустились. Тишина, наступившая после этого крика, была оглушительной. Только их тяжелое, свистящее дыхание нарушало ее. — Да… — наконец прошептал Джаббер, глядя в пол. — Я понял. — Он поднял на Занку взгляд — разбитый, усталый, но уже без злобы. — Знаешь, в этой ссоре… нет смысла. Мы оба в дерьме. И кричать друг на друга — только силы тратить. Пошли домой. Хотя бы дотащимся. Занка смотрел на него, и ярость в нем тоже начала таять, оседая тяжелым, горьким осадком. Он больше не мог кричать. Не было сил. Он медленно, с трудом выдохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает разбитые губы. Джаббер, поморщившись, сделал шаг к нему. Его взгляд упал на подбородок Занки. — У тебя опять кровь пошла, — тихо сказал он. — Дай вытру. Он поднял руку — та же рука, что только что толкала и сжималась в кулак. Теперь она двигалась медленно, неуверенно. Трясущимися, нежными пальцами он провел большим пальцем по коже Занки над губой, стирая свежую, алую струйку. Прикосновение было грубым, неловким, но в нем была такая предельная, почти болезненная осторожность, что Занке на мгновение показалось, будто это касание целительно. Оно смывало не только кровь, но и часть той дикой, разъедающей злости. Он инстинктивно прикрыл глаза, позволив этому моменту случиться, поддавшись этой хрупкой, странной заботе среди руин и боли. — Да… — тихо согласился он, уже не открывая глаз. Голос его был хриплым, но спокойным. — Пошли домой. ——— — Не дергайся, — сквозь зубы, с подавленным раздражением процедил Занка, пытаясь зафиксировать голову Джаббера одной рукой, а другой — поднести смоченный в йоде ватный тампон к рассеченной брови. Кожа вокруг раны была опухшей и багровой, из глубокой трещины сочилась сукровица, смешиваясь с грязью и засохшей кровью. — Да щиплет же, блин! — Джаббер дернулся всем телом, отстраняясь, и стул под ним жалобно скрипнул. Они находились в тесной, бедной кухне квартиры Джаббера. Тусклый свет голой лампочки под потолком отбрасывал резкие тени, подчеркивая синяки и ссадины на их лицах. Они были разбитые, измотанные, но живые — и в этой мысли была горькая, хрупкая победа. Дети, к счастью, были благополучно оставлены на ночлег у Льюиса. Сказать ему спасибо они обязаны были позже, а пока стояла более насущная задача — залатать себя, собрать по кускам, чтобы не развалиться окончательно. Джаббер сидел перед ним на кухонном стуле, похожий на избитого, непослушного подростка. Занка стоял, склонившись над ним, пытаясь удержать его за подбородок, но каждое прикосновение к ушибленному месту заставляло Джаббера морщиться и вырываться. — Терпи. Иначе загноится, — сквозь зубы повторил Занка, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя его собственное тело было одной сплошной, пульсирующей болью. Джаббер в очередной раз резко дёрнул головой, и тампон соскользнул, оставив на щеке желтоватую полосу. Занка с силой швырнул вату на стол рядом с аптечкой. Опустошенный, он устало выдохнул, и этот глубокий выдох отозвался резкой, колющей болью в поврежденных ребрах. Он не сдержался — тихо, сдавленно «ойкнул», схватившись за бок. В тусклом свете он выглядел так, будто его действительно переехал грузовик: лицо в синяках и ссадинах, губа распухла, под глазом наливался свежий, темно-синий фингал. Он с ужасом думал о завтрашнем дне: что он скажет Энджину и Рие на тренировке? Обычные отмазки вроде «поскользнулся в душе» теперь звучали бы как издевательство. Он был загнан в угол, и выхода не видел. И в этот момент случилось нечто, от чего весь его мир, сосредоточенный на боли и проблемах, резко съехал с оси. Джаббер, все еще сидя на стуле, внезапно обхватил его за талию. Не для поддержки, не для того, чтобы встать. Он просто обнял его, крепко, почти отчаянно, и уткнулся лицом в его живот, скрывая свое выражение в складках грязной, порванной футболки Занки. Действие отозвалось легкой, тупой болью в ушибленных местах, но Занка не шевельнулся. Он застыл, ошеломленный. Его руки, только что державшие вату и пытавшиеся ухватить непослушную голову, повисли в воздухе. — Прости… — голос Джаббера донесся глухо, приглушенный тканью. В нем не было привычной дерзости или ярости. Была только тяжелая, давящая грусть и горькое самоуничижение. — Я втянул тебя в это дерьмо. Ты вообще тут ни при чем. Зачем я тогда, идиот, ударил его в баре? Зачем полез на рожон? Все из-за меня… Этот надломленный, виноватый голос, этот рывок от агрессии к полной беспомощности сломал Занку сильнее, чем любые удары в цеху. Это было страшнее криков и драк. В этом была обнаженная, уязвимая правда, против которой у него не было защиты. Медленно, почти нерешительно, Занка поднял руку. Она повисла в воздухе на мгновение, а затем опустилась на грязные, спутанные темные волосы Джаббера. Он не погладил их, а просто положил ладонь на его голову, почувствовав под пальцами тепло и жесткую текстуру дредов. — Все нормально… — прошептал он, и его собственный голос прозвучал тихо, хрипло, но удивительно мягко. — Мы справимся. Как-нибудь. Он опустил вторую руку, положив ее на подрагивающее от сдерживаемых эмоций плечо Джаббера. Но сам Занка упрямо поднял подбородок. Он смотрел не вниз, а куда-то поверх головы Джаббера, на облупившуюся, покрытую трещинами штукатурку потолка. Он боялся опустить взгляд. Боялся увидеть, может быть, слезы на этом обычно таком наглом лице. Боялся, что если увидит это — его собственная, тщательно собранная оболочка хладнокровия и контроля рассыплется окончательно и бесповоротно, и собрать ее обратно уже не получится. Он знал, что должен быть сильным сейчас. Хотя бы для виду. Не для себя — для того, кто обнимал его, ища хоть какой-то опоры в этом рухнувшем мире. Он не станет говорить пустых утешительных слов, не будет успокаивать. Он просто даст Джабберу выпустить все это наружу — всю злость, страх, вину и усталость. Позволит ему разгрузиться здесь, в этой тесной кухне, где их никто не видит. И он знал еще одну, горькую истину: позже, завтра, через день — он никогда и никому не скажет об этом моменте. Не расскажет, как Джаббер, этот вечный задира, сломался у него на глазах. Это останется между ними, запечатанное в тишине этой ночи. Медленно, почти машинально, он начал легонько поглаживать грязные, тяжелые дреды Джаббера. Движения были неуверенными, но настойчивыми. Он будет так стоять, слушая его прерывистое дыхание, чувствуя, как напряжение в плечах под его рукой понемногу спадает. Он простоит здесь столько, сколько потребуется — минуту, пять, десять. Пока не кончится эта буря внутри. Пока они оба не найдут в себе силы сделать следующий шаг, пусть даже шатаясь, в сторону завтрашнего дня.